Монетка

Утро обрушилось на Хенджина так же тяжело, как и его собственные мысли. Он проснулся рывком — будто из глубокого, вязкого сна. Голова гудела, будто её стянули тугой лентой. Тело ломило, как после долгой болезни. А внутри… внутри была пустота. Серая, холодная, липкая. Он уставился в потолок. Молчание резало сильнее любого крика. И первым, что пришло в голову, была не мысль о парах, не о друзьях — а лицо Феликса. Красные глаза. Дрожащие губы. Тонкое «я иду к себе». Хенджин зажмурился, проклиная себя. — Зачем я так? Почему так грубо? Я же его только напугал. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. Обхватил голову ладонями. Внутри всё шептало одно и то же: Ты виноват. Ты давил на него. Ты делал больно. Ты стал тем, кого он испугался.  Он сел на кровати и медленно выдохнул. Грудь сдавило, дыхание сбилось. Он вспомнил, как Феликс отодвинулся, как в глазах мелькнул испуг, настоящий. Хенджин опустил голову. — Я опять всё разрушил… — выдохнул он. — Опять. *** В университет он шёл один. Без привычного мягкого голоса рядом. Без маленьких пальцев, вплетённых в его пальцы. Без тихого смеха, который всегда поднимал ему настроение. И впервые за долгое время дорога казалась длинной и серой. Люди вокруг были как тени. Здания — будто из холодного бетона, без цвета и жизни. Он пришёл на пару почти автоматически, опустившись на место у окна. Руки лежали на столе, неподвижные. Мысли — где-то очень далеко. Он плакал ночью? Он ел? Он хотя бы спал? Он не знал. И это убивало. Когда началась лекция по истории танца, аудитория постепенно заполнилась гулом голосов и шорохом тетрадей. И вдруг кто-то сел рядом. Тихо, но уверенно. Минхо. Он даже не пытался скрыть обеспокоенный взгляд. Сначала смотрел на Хенджина. Потом — чуть прикусил губу, будто собираясь сказать что-то неприятное. И сказал. — Хен… мне нужно тебе кое-что сказать. Хенджин не ответил. Только поднял глаза — в них усталость, красные уголки, синяки под ними. Минхо кивнул, будто подтверждая свои подозрения. — Я по дороге встретил Джисона, — начал он. — Он сидел с Феликсом на лавочке возле медкорпуса. Сердце Хенджина болезненно сжалось. Минхо продолжил: — Ликс…, он плакал. Сильно. Настолько, что Джисон еле его успокоил. Хенджин резко опустил взгляд. Губы дрогнули. Сердце провалилось куда-то в живот. Плакал… из-за меня? Так сильно? Минхо видел, как тот побледнел. И спросил прямо — без намёков, без обходов: — Что вы делали вчера ночью? Что случилось между вами? Хенджин не сразу смог ответить. Горло сжало, как от сильной жажды и боли сразу. Он закрыл лицо ладонями. Голос сорвался: — Я… я испугался. Что его заберут. Что я его потеряю. Я… я был не собой, Мин. Тот положил руку ему на плечо — мягко, но уверенно. — Хён, ты ему нужен. Но ты обязан понять: он тоже боится. И если вы оба будете пугать друг друга — вы оба сломаетесь и потеряете друг друга.  Хенджин выпустил воздух, как будто его ударили. Слова били в самую суть. Больно. Правдиво. Минхо посмотрел прямо в глаза: — Если ты хочешь вернуть его… тебе придётся начать с себя. Хенджин сжал кулаки. Он кивнул. Медленно. Словно обещая это не Минхо — а самому себе. И в этот момент его телефон завибрировал на столе. Сообщение. «Игра идет, Хенджин. Как выпадет монета в этот раз? Орлом или решкой?» Сердце ударило так резко, что он едва не выронил телефон. Холод прошёл по позвоночнику, как удар током. Бан Чан не собирается останавливаться.  И он все ближе и ближе.  *** Хенджин шёл по коридору после пары так, будто двигался в болоте — вязко, тяжело, каждое движение давалось с усилием. Но внутри у него уже оформлялся план. Маленький, неуверенный, но настоящий. Он обязан извиниться. Не только словами. Не просто «прости, я был не прав». Он должен сделать это так, чтобы Феликс почувствовал — его любят, его ценят, ему не хотят причинять боль.  Хенджин уже видел, как это будет: цветы — те, что нравятся Ликсу; подарок — что-то, чего он давно хотел; и слова — честные, искренние, из самого сердца. Минхо, когда услышал его идею, только вздохнул, хлопнул по плечу и сказал: — Ладно, романтик доморощенный. Пошли спасать твою личную жизнь, пока ты окончательно не сварился в собственном бульоне. *** Они шли вдоль витрин, и Минхо уже с порога начал спор: — Гипсофилы? Опять? Хен, он уже получал их, не так ли? Тебе не кажется, что ты повторяешься? — Это его любимые, — упрямо ответил Хенджин. — Но розы выразительнее. — Но он стесняется больших цветов. — Тогда… — Минхо поднял кустик ромашек. — Может, что-то милое и простое? Хенджин закатил глаза. — Это похоже на букет для младшей сестры, а не для любимого человека. — О-о, — Минхо хмыкнул. — Так вот как ты заговорил: любимого человека. Хенджин пихнул его локтем, и покраснел, как помидор.  В конце концов он выбрал нежный, воздушный букет из белых гипсофил с небольшими голубыми вкраплениями. Скромно. Чисто. Как Феликс. Минхо только вздохнул: — Ну ладно. Это действительно по-ликсовски. *** Дальше они направились в большой магазин техники — тот, в котором Феликс зависал каждый раз, как проходил мимо. — Камера, да? — уточнил Минхо. — Он говорил о ней ещё в загородном доме… — Хенджин чуть улыбнулся. — Он мечтает снимать короткие ролики, документировать моменты. — Документировать твою рожу с утра, — пробормотал Минхо себе под нос. Хенджин фыркнул: — Он меня любит, так что смирись. — Да-да, — Минхо закатил глаза.  Они спорили, как две бабушки на рынке: — Эта модель лучше! — настаивал Минхо. — Стабилизация идеальная. — Она громоздкая, — возражал Хенджин. — Он любит маленькое и аккуратное. — Да ты любишь маленькое и аккуратное, Хенджин. — Заткнись. В итоге они выбрали именно ту камеру, о которой Феликс говорил месяц назад: компактную, удобную, идеальную для влогов. Хенджин держал коробку, и в груди у него теплилось счастье: Он улыбнётся… он точно улыбнётся… *** Они выходили из магазина, как услышали характерный звук: тяжёлые ботинки по плитке. Хенджин обернулся. И замер. Бан Чан стоял прямо перед ними. Он молчал. Вид его был хмурым и устрашающим. Чан надменно смотрел на пакет с камерой. На цветы. Потом — прямо в глаза Хенджину. И в этот момент на его лице появилась улыбка. Та самая — кривая, растянутая, от которой хотелось убежать, скрыться. Она была не злая, а грязная. Хенджин почувствовал, как у него похолодели пальцы. Минхо напрягся, машинально сделал шаг вперёд — но Бан Чан даже не взглянул на него. Он подошёл ближе на полшага, слишком близко. Наклонился к самому уху Хвана. От его дыхания по спине пробежал холод.  — Монетка всё равно упадёт решкой, Хенджин. Он отстранился, смотрел ещё секунду — и ушёл. Просто развернулся и растворился в толпе. Минхо стоял, раздувая ноздри, готовый врезать кому угодно. — Что это, блядь, было? — процедил он. Но Хенджин не ответил. Он стоял с белыми гипсофилами в одной руке и камерой в другой. Мир вокруг будто почернел. Потому что в этот момент он понял:  Бан Чан не просто играет. Он уже бросил монету. И исход может быть куда страшнее, чем он думал. *** Коридор казался слишком узким, воздух — тяжёлым, а шаги — слишком громкими. Хенджин сжимал пакет с камерой так крепко, что костяшки побелели. Цветы дрожали в другой руке — от его нервов, от страха, от грузного предчувствия после встречи с Бан Чаном. Минхо шёл рядом, бросая на него короткие взгляды. Он видел, как Хенджин едва не дрожит, как дыхание сбивается, как губы пересыхают. — Эй, — остановил он друга перед дверью комнаты Феликса. — Посмотри на меня. Хван медленно поднял глаза. — Ты всё сделал правильно. Ты не бросил его. Ты пришёл. И это самое важное. Не бойся. Хенджин сглотнул. — Я… если он… если я опять сделаю что-то не то… — Заткнись, — мягко перебил Минхо. — Ты не делаешь «не то». Ты любишь его. А он любит тебя. Иди уже. Или я сам занесу тебя туда на руках. И, не дав сказать ни слова, Минхо распахнул дверь и буквально подтолкнул Хенджина внутрь. *** Феликс лежал на кровати, свернувшись чуть ли не в комочек. Глаза красные, подушка мокрая. Он выглядел таким маленьким, таким уставшим, будто ночь и утро выжали из него все силы. Когда дверь щёлкнула, он поднял голову. И увидел Хенджина. Секунду Феликс просто смотрел. А потом лицо исказилось — и он снова заплакал. — Ликс… — сорвалось у Хенджина, и он почувствовал, как у него сжимается всё внутри. Он кинулся к кровати, поставил цветы и пакет на пол и почти упал перед ним, хватая его за руки. — Прости. Прости меня. За вчера. За всё. Я… я не хотел… Я не должен был… я просто… я испугался, я дурак, я… — слова путались, сбивались, цеплялись друг за друга. — Я люблю тебя, слышишь? Я люблю. И я никогда не позволю себе снова причинить тебе боль. Только не… пожалуйста, не плачь из-за меня… Феликс закрыл лицо руками, всхлипывая. Его плечи дрожали. Хенджин коснулся его запястий, осторожно убрал руки, чтобы увидеть его глаза. Он шепнул: — Ты — самое дорогое, что у меня есть.  Эти слова, тихие, честные, сорвали последнюю ниточку между ними. Феликс почти упал ему на шею — крепко, отчаянно, будто боялся отпустить хоть на секунду. — Я тоже виноват… — выдохнул он в его плечо. — Я думал, ты… ты снова хочешь уйти… что я всё испортил… — Нет, малыш. Нет. Ты ничего не испортил. Это я. Но я исправлюсь. Обещаю. Феликс всхлипнул и прижался ещё крепче, спрятав лицо в его шее. И долго-долго они просто стояли так — обнимая, сжимая, выдыхая друг в друга страхи и обидные слова, которые вчера разрушили их маленький мир. Когда дыхание стало ровнее, Хенджин с трудом отстранился. Он взял пакет и аккуратно поставил его на колени Феликса. — Это… это тебе— он улыбнулся виновато.  Феликс моргнул, утирая остатки слёз. Осторожно открыл пакет. И когда увидел камеру — ту самую, о которой мечтал — глаза снова наполнились слезами. Но теперь — другими. Мягкими, светлыми. — Х-хен… ты что… — голос сорвался. — Я знаю, что ты хотел её. Я хочу, чтобы ты снимал. Чтобы ты был счастлив. Чтобы у тебя было всё, что ты любишь. Феликс закрывал рот ладонью, а потом просто хрипло сказал: — Я… я не заслуживаю тебя. Хенджин тут же покачал головой. — Это я не заслуживаю тебя. Но если ты позволишь… я всю жизнь буду доказывать, что всё-таки заслуживаю. Феликс бросился ему на шею снова — но теперь уже с улыбкой, сквозь слёзы. Он целовал его щёку, виски, губы, целиком растворяясь в этих объятиях. А Хенджин держал его так бережно, будто держал хрупкое чудо. И на секунду казалось, будто весь мир действительно стал светлее. В коридоре раздался тихий смешок — Минхо, который стоял у двери и слушал. — Вот и всё, — пробормотал он. — Я же говорил. Любовь иногда тупая, но она работает. И незаметно ушёл, оставив их вдвоём — в самой тихой, самой честной, самой нужной примиряющей тишине. *** Хенджин не отпускал Феликса ни на секунду — будто боялся, что стоит расслабить руки, и тот растворится, исчезнет, снова уйдёт туда, где до него нельзя дотянуться. Они лежали на кровати, вплотную прижавшись друг к другу. Феликс устроился на груди Хена, слушал его сердце — быстрое, сбивчивое, настоящее — и сам постепенно успокаивался под его тёплой ладонью, скользящей по спине. — Ты со мной? — тихо спрашивал Хван, почти шёпотом. — С тобой, — так же тихо отвечал Феликс, поднимая взгляд. И Хенджин не выдерживал — тянулся к его губам снова, мягко, жадно, будто ему нужно было убедиться, что это не сон. Поцелуи становились глубже, медленнее, теплее. Феликс отзывается всем телом — расслабляется, прижимается крепче, проводит пальцами по шее своего Хена. А Хенджин словно растворяется в нём, в каждой маленькой реакции, в каждом дрожащем вздохе. — Я люблю тебя… — шепчет он между поцелуями, касаясь лба, щёк, уголков губ. Он медленно скользит губами ниже — к линии челюсти, к шее, к ключице. Каждый поцелуй — осторожный, внимательный, будто он изучает его заново, будто благодарит за то, что Феликс всё ещё в его руках. Ликс тихо смеётся, чуть смущённо, но счастливо. Пальцы цепляются Хенджину в волосы, плечи, ткань футболки. — Ты меня залюбишь, — шепчет он с тёплой улыбкой. Хван поднимает голову, смотрит ему прямо в глаза — мягко, серьёзно, прозрачно. — Я и хочу. Я хочу, чтобы ты никогда больше не сомневался, что ты — мой свет. Феликс краснеет, но не отводит взгляда. Его ладонь ложится на щёку Хена, большой палец скользит по коже — медленно, ласково. — Тогда… оставайся так. Рядом. Не отпускай. Хенджин без слов притягивает его к себе, укрывает объятиями, теплом, дыханием, и снова целует — уже нежнее, спокойнее, как будто запечатывает всё то, что было сказано и недосказано. И вся комната будто растворяется — остаются только двое, их дыхание, их пальцы, их спокойная, глубокая, очень нужная сейчас близость. Комната окончательно исчезла, оставив им только тишину, тёплый воздух и биение двух сердец, которые никак не могли успокоиться друг без друга. Феликс лежал на спине, а Хенджин — нависая над ним, но мягко, без давления — будто боялся причинить хоть малейшую боль. Его волосы щекотали Феликсу щёку, его дыхание ложилось на кожу горячими пятнами. Феликс провёл ладонью по его щеке, большим пальцем — по губам. — Ты дрожишь… — прошептал он. Хенджин чуть улыбнулся — устало, нежно. — Потому что я думал, что потеряю тебя. В этих словах не было пафоса. Только правда, почти болезненная. Феликс поднялся навстречу, коснувшись его лба своим. — Ты не потеряешь. Я здесь. И он снова притянул его к себе за ворот футболки, целуя так, будто хотел заполнить собой все пустоты, которые накопились между ними за последние сутки. Поцелуй был медленным, тянущимся, почти беззвучным. Тёплым. Уверяющим. Нежным до ломоты. Пальцы Хена осторожно скользнули по талии Феликса, по его бёдрам, по линии бедра — не требовательно, а будто спрашивая разрешения быть ближе, чем раньше. Феликс только сильнее прижался. Его дыхание стало глубже, плечи дрогнули. — Хен… — прошептал он, будто это имя было и просьбой, и признанием, и облегчением одновременно. Хенджин накрыл его тело своим — не тяжело, а так, чтобы Феликс чувствовал его вес, его тепло, его реальность. Он целовал его шею, ключицу, плечи. Лёгкими, почти воздушными прикосновениями. Будто отмечал каждую точку на его теле, на которой держался весь его мир. Феликс выгнулся к каждому поцелую, пальцы запутались в волосах Хенджина. Щёки горели. Губы дрожали. — Ты такой красивый… — шепнул Хен, касаясь губами его груди. — Такой мой. Феликс тихо рассмеялся. И Хван снова накрыл его поцелуями — мягкими, тёплыми, бесконечными. Их тела переплелись так близко, что казалось, будто каждый их вдох становится общим, будто они дышат вместе. Хен держал его так заботливо, так трепетно, будто боялся разбить. А Феликс впервые за многие дни чувствовал себя в безопасности — полностью, по-настоящему. Он шептал его имя и погружался в прикосновения. Он касался его лица, шеи, плеч, словно хотел запомнить каждую деталь. И когда они просто лежали — ещё ближе, чем раньше, — Феликс положил голову Хену на грудь и тихо сказал: — Спасибо… что нашёл меня снова. Хенджин провёл рукой по его волосам. — Я больше никогда тебя не потеряю. И в этот момент они оба в это верили. И только ночь знала, что завтра принесёт новые тени. ***  Утро пробралось в комнату мягкими голубыми оттенками, подсвечивая стены и едва заметную пару, под одеялом переплетённую в один тёплый силуэт. Первым проснулся Хенджин. Он открыл глаза медленно, будто не хотел спугнуть это спокойствие, и пару секунд просто лежал, слушая, как ровно дышит Феликс — прямо у него на груди, обнимая его, как ребёнок, которому наконец-то разрешили спокойно спать. Одеяло сползло чуть ниже, и Хенджин увидел обнажённые плечи Феликса, его тонкую линию спины, мягкий изгиб талии. Он вздохнул — тихо, почти благоговейно. Он осторожно провёл ладонью вдоль его позвоночника. Потом — по плечам. Потом — по боку, чувствуя тёплую, чуть горячую кожу. Феликс вздрогнул. Сначала — едва заметно. Потом его пальцы чуть сжались на груди Хенджина. — Ммм… — тихий, сонный звук. — Хен…? Феликс открыл глаза — немного припухшие от вчерашних эмоций, но такие мягкие, спокойные. Он увидел, как Хенджин смотрит на него — и тут же вспыхнул лёгким смущённым румянцем. — Ты так смотришь… — прошептал он. Хенджин улыбнулся уголками губ. — Просто не могу поверить, что ты тут. Со мной. Феликс протянул руку, коснулся его щеки и, приподнявшись, поцеловал — нежно, без спешки, с тем тёплым послевкусием ночной близости. *** Феликс лениво потянулся, и Хен украдкой накрыл его плечи одеялом, чтобы тому не стало холодно. Ликс мило сморщился: — Уже вставать?.. — Нам в универ, — напомнил Хван удивительно мягким голосом. — Ненавижу ответственность… Они засмеялись — просто, спокойно, будто вчерашняя беда осталась в другом мире. Феликс первым сполз с кровати, натягивая штаны и мягкий бежевый свитер. Хенджин наблюдал за ним — и в каждом движении видел родное, тёплое, своё. Он сам быстро оделся — чёрные джинсы, толстовка, шарф. Потому что утро уже было зимним. Холод проникал в окна тонкими нитями, дыхание даже в комнате казалось чуть белёсым. — Уже почти декабрь, — заметил Хен, наматывая шарф. — Ненавижу мороз, — ответил Феликс, — но люблю… носить твои шарфы. — Тогда бери этот, — Хенджин мягко накинул ему свой. — Идём. Они вышли из комнаты вперёд, вместе, плечом к плечу, и лёгкий иней на стекле казался почти праздничным. *** Друзья уже собрались у входа, смеялись над чем-то, делились утренними событиями. Феликс сразу заметил Джисона, помахал ему. Но у входа… На втором этаже, за стеклом, между рядами людей… Фигура. Не сразу заметная, но отличимая. Бан Чан.  Он стоял в тени, закрытый колонной, но взгляд — точный, холодный — был направлен прямо на них. Ликс смеялся над шуткой Сынмина, ничего не подозревая. Хенджин же ощутил, как в животе что-то сжалось. Он здесь. Бан Чан чуть склонил голову. Уголки его губ поднялись. Будто он видел шахматную доску целиком. Будто уже сделал ход. Через секунду толпа его заслонила. Но Хенджин понял — это был не случайный взгляд. Он пришёл ближе. Он ждёт момента. У него уже есть следующий шаг. *** Бан Чан стоял чуть в стороне у окна второго этажа, наблюдая, как Феликс и Хенджин входят в университет. Его руки были в карманах. На пальцах всё ещё ощущался металл той самой монеты — гладкий, холодный, тяжелее, чем раньше. Он закатил голову и тихо усмехнулся. — Глупые мальчики… Он видел: Феликс улыбается. Феликс в шарфе Хенджина. Феликс идёт рядом с ним. Его пальцы сжались. Моя монетка… Мой свет… Мой ангел… Он почти прошептал это, касаясь языком внутренней стороны зубов, будто смакуя вкус будущей победы. — Они думают, что всё утихло. Думают, что снова счастливы… — его глаза сузились. — Но игра только началась. Он достал телефон. На экране нашел нужный контакт. Это был уже не Джэ. Это был следующий человек. Следующий ход. Он набрал короткое сообщение: «Переходим к этапу два. Он выйдет один. Сегодня.» Нажал «Отправить». И снова посмотрел вниз — на крохотную фигуру Феликса внизу. — Я иду за тобой, Монетка… — его голос звучал почти нежно, почти ласково, что делало его ещё страшнее. — И сегодня ты сделаешь мой шаг. Не его. Он провёл пальцем по монете в кармане. — Посмотрим, как ты упадёшь в этот раз.