Ложная память

Усталость тяжёлым грузом легла на плечи Изабеллы, когда она, сжимая в руке маленькую коробочку, направилась в комнату Дженнифер. Изабелла замерла, едва поднявшись на второй этаж, на мгновение охваченная ледяным сомнением. Каждый её шаг по коридору казался движением по тонкому льду, готовому треснуть под тяжестью её лжи. Перед тем как войти, Изабелла замедлила шаг у двери. «А вдруг не сработает? Что, если я делаю только хуже?» — эти мысли по кругу вертелись в её голове. Она глубоко вдохнула, стиснула коробку в ладони и вошла. Девочка как раз забиралась под одеяло. — Мама, а что у тебя в руках? — спросила Дженнифер, заметив движение. Она откинула одеяло, села на кровати и с любопытством уставилась на маленькую коробочку в маминых руках. — Милая, это тебе подарок. Открой, — произнесла Изабелла, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она подошла ближе. А Джордж... Он остался в комнате Сьюзан и Юлианы. Не смог. Не хватило духу посмотреть своей малышке в глаза. И Изабелла его понимала. — Подарочек? — обрадовалась Дженнифер. Она вскочила, радостно запрыгала и захлопала в ладоши, но тут же замерла. — А как же Юлиана и Сьюзан? — Твой папа как раз дарит им их подарки, — солгала Изабелла, и ложь обожгла ей язык. Мать подошла к кровати, села и осторожно усадила дочь рядом. Обняв её за плечи, она протянула коробочку: — Этот подарок, чтобы кошмары никогда не вернулись. Девочка с широкой улыбкой приняла подарок и открыла его. Увидев внутри контейнер для линз, она непонимающе посмотрела на маму. — Сюрприз! — тихо вскрикнула Изабелла, вскинув руки в фальшивом восторге. — Это волшебные линзы. Они будут показывать тебе только счастливые воспоминания вместо кошмаров. — Улыбка далась Белле с огромным трудом, натянув кожу на лице, словно восковую маску. — Мамочка, спасибо! — Девочка отложила подарок на тумбу и крепко обняла маму. — Я тебя очень сильно люблю. — И я тебя люблю, моя звёздочка, — у Изабеллы предательски защипало в глазах, и чувство вины стало почти невыносимым. «Предаю... Я предаю её доверие», — пронеслось в голове. Но мысль о том, что Дженнифер перестанет кричать по ночам, придавала ей сил. Смахнув непрошеную слезу, она снова натянула улыбку. — Помочь тебе их надеть? Дженнифер кивнула и послушно легла на подушку. Изабелла аккуратно извлекла одну линзу. Её пальцы слегка дрожали. Она осторожно оттянула девочке нижнее веко, и тонкая линза мягко легла на глазное яблоко. — Поморгай, — попросила она, и звёздочка послушно исполнила просьбу. Ту же процедуру Изабелла повторила и со вторым глазом. — Вот так... Ну что, красавица, — Изабелла присела на колени у кровати, вглядываясь в глаза дочери, в которых теперь таилась её тайна. Внутри всё похолодело. Поведение девочки озадачило её, когда она вошла в комнату. Белла решила кое-что проверить. — Звёздочка, ответь мне на один вопрос. — Какой? — Сколько тебе сейчас лет? — Мам, ты что, забыла? — искренне удивилась Дженнифер. — Просто ответь, звёздочка, и я утром приготовлю тебе твои любимые творожные сырники с джемом. Договорились? — Изабелла протянула руку с оттопыренным мизинцем. Этот жест был детской традицией, символом нерушимого обещания. Изабелла чувствовала себя особенно подло оттого, что использует его сейчас, чтобы заставить Дженнифер ответить на простой вопрос и тем самым успокоить свою разрываемую сомнениями и виной совесть. Ведь если бы она не была так виновата перед дочерью, ей не пришлось бы прибегать к таким детским уловкам, чтобы удостовериться, что девочка всё ещё доверяет ей безоговорочно. Совесть Изабеллы кричала, что это — отчаянная мера, попытка заглушить внутренний голос, обвиняющий её в предательстве собственного ребёнка. Но она всё равно протянула руку, надеясь, что дочь не заметит, как та дрожит. — Договорились! — Девочка с готовностью сплела свой мизинчик с маминым. — Мне сейчас десять. Десять. Ответ прозвучал правильно для девочки, но сердце Изабеллы пропустило удар. Они медленно разжали пальцы. Улыбка, которой она одарила дочь, была хрупкой, как стекло. — Всё верно, звёздочка, — женщина поцеловала Дженнифер в лоб, чувствуя холод собственной кожи. — Мам, а разве можно засыпать в линзах? — В обычных — нельзя, — ещё одна ложь далась легче предыдущей. — А в этих — можно. Засыпай, моя хорошая, и пусть тебе приснятся только добрые сны. Изабелла поправила одеяло и выключила свет, оставив лишь тусклый тёплый огонёк ночника — маленький островок безопасности в океане её обмана. — Спокойной ночи, мамочка. Выйдя из комнаты и закрыв за собой дверь, Изабелла дошла до своей спальни и прислонилась к холодной стене. Ноги подкосились, и она медленно сползла на пол. Громкие, надрывные рыдания сотрясали её тело — она зажимала рот ладонью, чтобы не разбудить детей и не потревожить мужа, который, возможно, ждал её в своём кабинете. «Прости, прости, это единственный способ...» — твердила Белла себе, но успокоиться не могла. Каждый всхлип был тяжёлым грузом на душе, как раскалённое железо, прожигающее всё внутри. Её одежда впитывала слёзы, пока она, сжавшись в комок, сидела на полу, пытаясь заглушить голос совести, который неумолимо напоминал ей о предательстве. В тёмной комнате, освещённой лишь бледным светом луны, струящимся из окна, фигура женщины выглядела особенно хрупкой и одинокой. Она знала: назад дороги нет. Даже если всё сработает, этот обман навсегда останется между ней и дочерью, словно невидимая трещина на зеркале, готовая расшириться в любой момент. Но другого выхода просто не существовало. Изабелла шептала, как мантру, одни и те же слова, впивающиеся в сознание раскалёнными иглами: — Это для её блага... Это ради Дженнифер... Она забудет. Она должна всё забыть, чтобы жить дальше... Слова казались пустыми, но Изабелла цеплялась за них, как за последнюю надежду, веря, что однажды они станут реальностью. Однако луна в окне, глядя на неё своим холодным, безучастным взглядом, казалось, знала лучше — некоторые секреты слишком тяжелы, чтобы унести их в одиночку.

***

— Дженни, вставай! Я твой любимый вишнёвый пирог приготовил, — крикнул Джордж из коридора, и аромат свежей выпечки поплыл вверх по лестнице, наполняя дом уютом. Но второй этаж отвечал ему гулкой, напряжённой тишиной. — Не спустишься, девочки ничего не оставят! — добавил он, пытаясь звучать беззаботно. В знак согласия с кухни донеслись звонкие голоса: — Да! Помимо алкоголя, которым Джордж глушил стресс, у мужчины была и другая, куда более милая привычка — готовить. Только на кухне он по-настоящему расслаблялся. Это увлечение осталось у него с детства, когда родители, вечно спешащие по делам, отправлялись на работу, оставляя его голодным. Джордж сам придумывал, что поесть, а когда они возвращались уставшие, он снова становился у плиты, чтобы накормить их. Никогда не жаловался: готовка была единственным, что по-настоящему нравилось и приносило удовольствие, помимо учёбы. К тому же, жаловаться было нельзя. Это было его хобби, его отдушина, защита от жестокого мира. Еда у него получалась настолько вкусной, что отказаться было невозможно. Фелиция Картен, его мать, не понимала кулинарное увлечение сына и при каждом удобном случае напоминала: ему суждено великое будущее в науке. Джордж мирился. Переубедить её было невозможно. А когда она узнала о его женитьбе, то пришла в ярость и разорвала с ним все контакты. Женщина всегда хотела видеть сына успешным и ни в чём не нуждающимся. Про свадьбу или детей, которые могут и должны быть в жизни Джорджа, Фелиция и не задумывалась. Разве у её сына, в которого она вложила столько сил и себя, может быть что-то своё?.. Но кто знает, может, у неё были на то особые причины. То ли кто-то нагадал, то ли сон какой-то приснился. Фелиция верила в такие вещи, а муж её за это прозвал «параноиком». Но изменить себя она не могла и не хотела. Последний раз Джордж помог ей накануне катастрофы в Раккун-Сити. Как любящий сын, уважающий своих родителей (ведь семью не выбирают), мужчина попросил Сэма вывезти их из города. Они успели. Чудом выбрались без преследователей и осели в Чикаго, но на связь с сыном так и не вышли. Как и он с ними. «Может, это и к лучшему», — думал Джордж, смирившись. Изабелла после вчерашней истерики ещё не проснулась, а Сьюзан с Юлией как раз мыли руки — папа заставил. С самого утра они носились на улице и теперь шмыгали замёрзшими носами, но на лицах сияли счастливые улыбки. Погода портилась на глазах. Холодный октябрьский ветер намекал на суровую зиму, но девочек это не останавливало. Они жаждали свободы. Только сейчас Джордж начинал их понимать: каким же он был дураком, когда считал, что детям место рядом с ними и в лаборатории с учёными, а не на воле, на природе. — Дженнифер? — снова позвал он. Тишина давила, будто пружина, сжимаясь всё туже. «Что-то здесь не так», — хищно скользнула мысль, холодная и цепкая. Сердце заколотилось в тревожном ритме. Он уже было схватился за перила, чтобы взбежать наверх, но громкий голос Юлианы остановил его на ступеньках: — Папа! Мы со Сьюзан помыли руки! — Девочки подбежали к нему, гордо выставив чистые, ещё влажные ладошки. — Вот умницы, — через силу улыбнулся Джордж и потрепал их по макушкам. — Идите кушать, только осторожно, пирог горячий. Я проверю Дженнифер, а то вы ей ни кусочка не оставите. — Хорошо, папа! Детские голоса остались где-то позади, растворились в вязком предчувствии беды. Джордж больше их не слышал. Он взлетел на второй этаж, боясь одного — открыть дверь и снова увидеть пустую постель, как это уже бывало. Но этого не произошло. — Дженнифер? — Он тихо приоткрыл дверь. Девочка мирно лежала на кровати, улыбаясь во сне. Эта улыбка показалась Джорджу фальшивой, почти наигранной, пугающе безмятежной. Он решил, что Дженни просто дурачится, притворяется спящей. Мужчина подошёл ближе, чтобы убедиться в своей правоте, и наклонился над лицом девочки. — Дженни, хватит притворяться, — он легонько потряс её за плечо, но тело дочери осталось безвольным. Жуткий холодок ужаса пробежал по его спине. Это не шутка. Он осторожно приоткрыл один глаз и отшатнулся. Зрачок расширен, взгляд пустой, а в глубине светится странный голубой оттенок линзы. В этот момент в комнату вихрем влетела растрёпанная Изабелла. — Отойди! — закричала она. — Что это значит, Изабелла? — прорычал Джордж, его взгляд полыхал такой яростью, что, если бы им можно было жечь — жены бы не осталось. Она инстинктивно поправила свой тёплый кардиган, будто он мог защитить её от испепеляющего взгляда. Его глаза — вот чего женщина боялась больше всего. Изабелла заговорила с удивительной твёрдостью, хотя внутри всё дрожало. — А что ты думал? Это не происходит за одну ночь. Линзы дают ей новые воспоминания, блокируя старые. Процесс не мгновенный. — Ты в своём уме?! — Он шагнул к ней, оказавшись вплотную, и прошептал сквозь зубы, чтобы девочки внизу ничего не услышали. Изабелла молчала, собирая остатки сил. Пусть с виду уверенная и непоколебимая, но только муж не знал, как тяжело ей всё это даётся. Её руки дрожали, когда она теребила ткань кардигана, пытаясь успокоиться. — Ты сам согласился, не забывай, Джордж, — наконец произнесла жена, её голос слегка дрожал. — Нужно время. Ей пятнадцать лет, а она думает, что десять! Это ненормально — мозг стирает память! Он уничтожает её, и всё из-за нас, из-за наших решений! Мужчина схватил жену за плечи и грубо встряхнул. — Ты себя слышишь?! — Его голос был полон отчаяния и гнева. — Да! И я прекрасно понимаю, что делаю! — сорвалась она, её глаза наполнились слезами. — Просто дай ей время. Дженни придёт в себя, я уверена. Джордж замолчал, медленно опустил руки, сжав их в кулаки, и глянул на дочь — у неё были такие же пронзительные зелёные глаза, как у матери. Красивые, и от которых невозможно было оторвать взгляд. В его глазах мелькнула смесь беспомощности и отчаяния. — Ладно, — он разжал пальцы и отступил на шаг, запуская руку в волосы и сжимая их у корней. — Я заберу девочек и поеду к Сэму. А ты останешься с Дженни. Дочери не должны узнать о её состоянии. Изабелла кивнула, хотя Джордж уже не смотрел на неё. Она тихо спросила, не поднимая головы: — На сколько? — Не знаю. Может, на неделю. Ты будешь здесь и следить за её состоянием. Позвонишь, когда она очнётся. Джордж вышел из комнаты, не дожидаясь ответа, его шаги были тяжелы и размеренны. Слышно было, как он спускался по лестнице и велел девочкам одеваться, сказав, что едут в гости к дяде. Юлиана подпрыгнула от радости и потащила за собой Сьюзан. Их возбуждённый смех и топот наполнили дом. Юли радостно кричала папе, что готова к встрече с дядей и походу по магазинам. Когда тяжёлая входная дверь захлопнулась, отрезав Изабеллу от семьи, ноги её подкосились. Она медленно опустилась на пол у кровати дочери, тело дрожало, а слёзы не останавливались. Мать гладила холодные волосы Дженнифер, целовала руки, щёки, лоб, бесконечно повторяя слова прощения, которые никто не мог услышать. Пыльный свет осени прятался за толщей облаков, и казалось, что вместе с ним исчезла вся надежда. Комната погрузилась в темноту, и Изабелла чувствовала себя потерянной и одинокой.