Ложная память

...И вот я стою на плацу. На подготовку ушло всего два дня — сорок восемь часов в режиме полной изоляции, без права увидеть родных или сделать звонок. Эта тишина показалась вечностью. Солнце слепит, отражаясь от начищенных блях, выжигает глаза, но мне холодно. Я чувствую себя манекеном, втиснутым в чужую парадную форму. Мы зачистили этот проклятый населённый пункт, мы вернулись, но часть меня всё еще там, среди дымящихся руин. — За отвагу и мужество награждается Дженнифер Картен! Аплодисменты бьют по перепонкам, как выстрелы крупного калибра. Я ищу глазами родителей в толпе, скольжу взглядом по лицам, но не нахожу их. Нужно быть стойкой. Держать спину, как учил Винс. «Стальной стержень, Картен, ты — сталь». Но когда ко мне подбегают девочки, броня падает со звоном. — Я вернулась... Я спасла детей... — шепчу, оседая на землю. Ноги отказали, будто кукловод внезапно перерезал нити. Подруги опустились рядом, создавая кокон из объятий. Но их утешения было мало. Инстинктивно я искала что-то более прочное, незыблемое. И нашла это в Алексе. Он протянул мне бутылку с водой, но я оттолкнула её. Мне не нужна была вода, мне нужен был он сам. Я вцепилась в его плечи, пряча лицо на его груди, вжимаясь так сильно, словно хотела слиться с ним воедино. Алекс замер лишь на долю секунды, а затем его руки сомкнулись на моей спине — крепко, надёжно, до хруста позвонков. Именно так, как мне было нужно. В этом объятии не было романтики, только отчаянная жажда спасения. Он был моим якорем в штормящем море безумия. Я жадно вдыхала его запах — смесь свежей мяты и еловой хвои. Это был запах мира, в котором не взрываются дома и не кричат дети. Запах реальности, не смешанный с порохом, кровью и трупной сладостью. Пока он держал меня, кошмары отступали, разбиваясь о его спокойную силу. — Ну и опухли у вас глаза, дамы, — попытался пошутить Алекс, когда наконец отстранилась, но в его голосе дрожала нескрываемая тревога. К тренеру я пришла уже после мероприятия, отправив девочек домой. Клинок сидел в своём кабинете, изучая бумаги. — Дженнифер Картен?! — он поднял бровь, не отрываясь от текста. — Как в аду, не жарко? Я выпрямилась, привычно загоняя эмоции в дальний, заколоченный досками угол сознания. Внутри с сухим треском щёлкнул невидимый тумблер. — Температурный режим в норме. Критических повреждений организма не зафиксировано. Физиологический ущерб минимален. Освежилась. Клинок хмыкнул. Глупое прозвище, но сейчас он смотрел на меня взглядом хирурга, вскрывающего гнойник. — Обширно. И, судя по тону, защитные механизмы психики работают на пределе. Каково это — убивать людей, Картен? — Убийство — это инструмент. Выбор между ликвидацией угрозы и провалом операции. В боевых условиях рефлексия контрпродуктивна. Личный эмоциональный отклик подавлен. Задача выполнена. Протокол соблюдён. — Ты говоришь так, будто читаешь устав. Винс тебя так натаскал? — он подался вперёд, сцепляя пальцы в замок. — Ты видела там детей. Тебе не было страшно? Не было отвращения? Хватит читать мне рапорты, Картен! Я хочу слышать человека, а не солдата. Маска треснула. Я почувствовала вкус крови во рту — фантомный, металлический привкус страха и пепла. — Сильный жрёт слабого... Но там не сила, там грязь, тренер. Деньги, власть. Нет правды. Я прошла через это дерьмо, чтобы понять: моё место — не среди убийц. Да, я устранила угрозу, потому что дети... — голос предательски дрогнул. — Присутствие гражданских меняет всё. Но убивать — это грязно. Я хочу, чтобы работал закон. А если закон молчит — пусть судит судьба. — Либо ты, либо тебя? — Да. Враг не ждёт. Это аксиома, а не философский выбор. Мой анализ подтвердил, что иного варианта не существовало. — И что дальше? Решишь продолжить военную карьеру? — Целесообразность дальнейшей службы низка. Моя база — юриспруденция. Война была лишь полевым тестом. Я уйду в следователи. — Почему? Объясни логически. — Следователь устраняет причину, военный — лишь борется со следствием. Лучше сажать, чем закапывать. Тюремная камера надёжнее могилы — она даёт время на осознание, а пуля просто выключает свет. Я выбираю инструмент с максимальной эффективностью. — Винс расстроится. Он хотел забрать тебя в отряд как штурмовика. — Передайте капитану, что удача — это не магия, а результат правильных тактических решений. Мой уход не должен испортить его статистику. — Его удачей была ты, — тренер посмотрел мне вслед. — Всё зависит от твоей головы, Картен. Если подружишься с ней — проблем не будет. Я вышла из корпуса, и меня накрыл ливень. Не дождь, а сплошная стена воды. Внезапно перед глазами вспыхнули блики — световые артефакты, будто кто-то царапал объектив камеры. Голова раскалывалась, череп сжимали раскалённые тиски. Вспышка. Вечер. Горящая улица. Перевёрнутые машины, похожие на мёртвых жуков, раскинувших чёрные лапы. Крик, застрявший в горле, раздирает гортань. Взрыв — и я слышу цвет пламени. Он гудит низким басом, вибрирует в диафрагме. Я вижу звук — он ослепительно белый, геометрически совершенный шар, расширяющийся во вселенной моего сознания. Я жадно глотаю воздух, подставляя лицо дождю. Капли бьют по коже, возвращая в реальность. Что это было?! Видение? Воспоминание? Нужно записать в дневник. Пока память не стёрла детали, пока мозг не «отформатировал» диск ради самосохранения. Домой я бежала под ливнем, пытаясь смыть наваждение. Девочки уже накрыли стол, пекли вафли. Запах ванили и жареного теста ударил в нос — такой мирный, такой забытый. Тепло, уют. Контраст был настолько резким, что меня замутило. Я замерла, прислонившись к стене, и слишком долго сверлила взглядом спину Сьюзан, по привычке включая режим «скрытного присутствия». Она подпрыгнула и обернулась: — Напугала! Дженни, марш в душ, заболеешь! Ванная. Зеркало. Из отражения на меня смотрела незнакомка. Впалые щёки, глаза, в которых застыла тысячелетняя усталость, стальной пресс. Война выточила из меня оружие, срезав всё лишнее, всё мягкое и человеческое. Полчаса под горячей водой смывали грязь, но не память. На кухню я вышла в халате, чувствуя неестественную, звенящую лёгкость. Девочки переглянулись и кивнули друг другу. — Думаю, пора. — Пора что? — Сюрприз! Я вздрогнула от неожиданности, когда входная дверь распахнулась. — Мама, папа! — голос сорвался на визг. Я бросилась к ним, слёзы снова брызнули из глаз. Родные руки, запах маминых духов, колючая щека отца. — Рейс перенесли, но мы здесь, — мама плакала, сжимая меня так, будто боялась, что я растворюсь в воздухе. — Как мы могли не приехать? Весь вечер Юлиана не отлипала от меня и уснула рядом. А утро началось привычно: пробежка, холодный душ. Выйдя на террасу, я увидела маму. Она не спала, кутаясь в плед. — Расскажешь? — тихо спросила она, когда я села рядом на ступеньки. Я мотнула головой. Нет, мам. Это дерьмо останется со мной. Тебе не нужно знать, как пахнет горелая человеческая плоть. — А как ты себя чувствуешь? Может, что-то мучает? — Кошмары... Вижу горящую улицу, перевёрнутые машины. Ни одной живой души. Не знаю, что это. Мама замерла. Она буквально превратилась в соляной столб. Я обернулась — в её глазах плескался первобытный ужас. Не сочувствие, а узнавание. Она видела эту улицу. — Но знаешь, — я поспешила сменить тему, испугавшись её реакции, — там, в Хавьере, было хуже. Пытали детей... Мама отмерла, выдохнула, но липкий страх на дне её зрачков остался. В этот момент на террасу вышел папа, спасая положение. — Повзрослела наша дочка... — отец осёкся, перехватив странный взгляд мамы. — Изабелла, что с тобой? Я напряглась всем телом. Что-то было не так в их молчаливом диалоге. Интонация, взгляд... Я начала лихорадочно перебирать воспоминания, пытаясь найти подвох, но натыкалась на пустоту. Какая-то тайна висела в воздухе, густая, как утренний туман над рекой. Файл не найден. Доступ запрещён. Когда все проснулись, я нанесла лёгкий макияж, надеясь закрасить тени под глазами и воспоминания о Хавьере. Родителям нужно было лететь обратно. Мы все, включая девочек, поехали в аэропорт. Там, в светлом, гулком зале, контраст между моим миром и их миром был особенно ощутим. Стерильность против грязи. Жизнь против выживания. — Аккуратнее! Приземлитесь, наберите! — крикнула я им на прощание, крепко обнимая маму, папу, а затем Юлиану. У сестры стояли слёзы, но улыбка была ярче солнца. Стояла, махая рукой, пока они не прошли контроль. Когда они скрылись из виду, я машинально, по старой привычке потрогала запястье. Браслет, подаренный Юлианой, был моим талисманом, моей связью с домом. Внезапно почувствовала, как тонкая нить рвётся. Лёгкий, пронзительный звон — как выстрел в абсолютной тишине. Крошечная серебряная звёздочка — её подвеска — ударилась о мраморный пол, подпрыгнула и покатилась прочь от меня. Я нагнулась, подняла её, сжимая холодный металл в кулаке, и по спине пробежал ледяной холодок. Браслет, символ удачи и дружбы, разорвался именно в момент расставания. Это было похоже не на случайность, а на приговор. Жизнь продолжалась, но тень прошлого — или, быть может, страшного будущего? — уже стояла за моей спиной, дыша в затылок могильным холодом.