Время жить и время умирать

      — Срочно готовим операционную!       Чужой голос, острый и безжалостный, вонзился в сознание. Он резанул по слуху, а виски сдавило так, словно голова сейчас треснет пополам. Боль была резкой, пульсирующей, и единственным желанием оказалось расколоть череп, чтобы наконец избавиться от неё.       Она лежала обездвиженная, прикованная к больничной кушетке с неприятной тяжестью в конечностях. Не пошевелиться. Тело стало деревянным, онемевшим, неподъёмно тяжёлым, будто его наполнили расплавленным свинцом.       Где она?       Едва открыв глаза, девушка тут же пожалела об этом. Яркий свет резанул по зрачкам, превращая окружающий мир в блёклую размытую картину: слепящие лампы, странные фигуры в белых халатах. Всё было лишено чёткости. Воздуха катастрофически не хватало, и даже кислородная маска не спасала от удушья.       Что с ней?       Сознание путалось, мысли ускользали, как песок сквозь пальцы. Стоило попытаться схватить обрывок памяти — звук выстрелов, холодный пол, топот быстрых ног? — и он рассыпался, уступая место оглушительному гулу в ушах, нарастающему, как прибой.       Попытка подать голос обернулась лишь хриплым выдохом в пластик маски. Горло сжалось спазмом, не пропуская ни звука. Паника, острая и животная, подступила к горлу, смешиваясь с привкусом меди и желчи. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться от кошмара, но он был не снаружи, а внутри — в разломанной голове, в онемевшем теле.       В сон клонило нещадно. Он накатывал тягучими, липкими волнами, смешивая реальность с бредом. Свет прожекторов мерк, расплываясь в багровые пятна. Голоса врачей то удалялись, становясь невнятным гулом, то внезапно вонзались в сознание обрывками фраз, которые было сложно разобрать из-за странного резкого шума в ушах. Он нарастал всё больше, превращаясь из гула в оглушительный визг, будто кто-то вогнал ей в мозг раскалённую спицу.       Этот визг стал последней каплей. Сознание оборвалось, провалившись не в пустоту, а в липкий, багровый омут.       Она погрузилась в кошмар.       Самый мучительный и оттого ненавистный. А знаете, какие сны самые тяжелые? Не монстры и не ужасы. Воспоминания. Те самые, редкие и счастливые, что даже во сне разрывают душу на части.       И снился ей именно такой. Исколотый и искажённый, но такой желанный, что из него не хотелось уходить.       Она плыла в этом сне, как в густом сиропе, не в силах ни ускориться, ни вырваться. Перед глазами — море, тёмное и глубокое. Оно отражало свет Луны и мириады звёзд. А на пустынном берегу стояла мама. Спиной к ней, в легком белом платье, раздуваемом ветром, а на плечах — тёплый шарф. Её силуэт был таким чётким, таким реальным, что сердце сжалось от боли острее, чем от любой раны. Фумико смотрела на неё с непонятной обидой, причину которой объяснить себе не могла.       Повернувшись к морю, она сделала шаг вперёд. Песок проминался под босыми ногами, холодный и влажный от прибоя. Она хотела окликнуть мать, но слова застряли в горле — будто кто‑то нарочно вытравил из памяти все звуки, оставив лишь безмолвный крик.       Мама медленно повернулась. Лицо её было размыто, как на старой фотографии, смытой дождём. Но Фумико знала: это она. Та, чьи руки когда‑то вытирали ей слёзы, чей голос убаюкивал в темноте, кто знал все её страхи и мечты.       — Мама… — наконец вырвалось у неё, хрипло и надломленно.       Фигура улыбнулась — и от этой улыбки мир на миг стал ярче, будто Луна зажглась вдвое сильнее.       — Хоши, будь осторожна. Не заходи в воду. — прозвучал голос, мягкий, как шелест волн.       — Я просто ноги ополоснуть, заходить дальше не буду.       Фумико невольно улыбнулась. Прозвище «Хоши» — «звезда» — прилипло к ней ещё в детстве. Мама придумала его, когда они однажды ночью лежали на траве за домом и разглядывали созвездия.       — Я только чуть‑чуть, — повторила она, делая ещё шаг к воде.       Мама всегда волновалась, даже когда опасность была лишь в её воображении. Это было очень мило. Жаль, что вернуться сюда уже никогда не получится.       Волна ласково коснулась пальцев, отозвавшись прохладой в раскалённом от боли теле. На мгновение Фумико забыла обо всём: о больнице, о боли, о том, что не может вспомнить, как оказалась здесь. Осталась только эта ночь, море и мама за спиной.       — Смотри, какие звёзды, — сказала мама, и Фумико подняла взгляд.       Небо было усыпано ими так густо, что казалось, будто кто‑то пролил на тёмный бархат сияющую пыль. Одни мерцали ярко, другие прятались за лёгкой дымкой, но все вместе они складывались в незнакомые созвездия — такие правильные, такие успокаивающие.       — Красивые. — воскликнула она.       — Когда я была маленькой, — голос мамы звучал где‑то сбоку, — думала, что это глаза тех, кто ушёл. Смотрят на нас, берегут.       Фумико повернулась к ней. Лицо по‑прежнему расплывалось, но теперь она могла разглядеть очертания: мягкий изгиб подбородка, пряди чёрных волос, выбившиеся из небрежного пучка.       — Ты ведь не ушла? — спросила она, и в голосе прозвучала детская надежда, которую не удавалось скрыть.       Мама не ответила сразу. Вместо этого она шагнула ближе, и Фумико почувствовала тепло — настоящее, ощутимое, как в те вечера, когда они сидели у камина, и мама обнимала её, укутывая в плед.       — Я всегда рядом, — наконец сказала она. — Даже когда ты не видишь. Даже когда не веришь.       ЛОЖЬ!       Детское тело вздрогнуло. В голове раздался отчаянный крик. Фумико не могла понять, откуда он. Почему кричит так громко и с такой яростной обидой. Что это?!       Будто опомнившись, она рванулась вперёд, пытаясь схватить маму за руку, — но пальцы лишь рассекли пустоту. Фигура начала растворяться, словно дым на ветру, оставляя после себя лишь мерцающие блики, похожие на упавшие с неба звёзды.       — Мама! Не уходи! — крик вырвался из груди, но звук утонул в нарастающем гуле, который снова заполнял сознание.       — Я всегда с тобой, доченька… — голос донёсся словно из-под толщи воды, становясь всё тише. — Просто поверь…       Мир вокруг закружился, размываясь в вихре багровых и чёрных пятен. Море, берег, лунный свет — всё рассыпалось на осколки, которые тут же поглотила тьма.       Фумико почувствовала сильный толчок в грудь и, не удержавшись на ногах, плюхнулась в воду. По ощущениям, море было как болото: густым и тяжёлым. И от каждого движения её затягивало всё глубже в эту бездонную пустоту. Она пыталась зацепиться за обрывки сна, за тепло маминых рук, за мягкий свет луны, но всё ускользало, оставляя лишь острое чувство потери и жгучую обиду.       «Почему ты ушла? Почему снова оставляешь меня одну?!»       Этот крик — надломленный, полный ярости и боли — разорвал плёнку сна. Он принадлежал не ребёнку и не взрослой женщине, а той потерянной версии себя, что застряла между временами.       Всё больше погружаясь в воду, Фумико ощущала, как ледяные объятия глубины сковывают движения. Каждый вдох давался с невероятным трудом — будто лёгкие наполнялись не воздухом, а тяжёлым свинцом. Вода, теперь стала вязкой, как смола, не позволяя ни вырваться, ни даже повернуть голову.       Она тонула. Воздух кончился, и потемневшее сознание смирилось с неизбежным. Её тело, тяжёлое и недвижимое, медленно шло ко дну, а прошлое и настоящее смешались в беспросветной темноте. Сквозь толщу воды пробивались обрывки фраз, но Фумико их не слышала. Тьма уже забрала её в свои объятия.

***

      Пробуждение вышло тяжёлым.       Сначала — лишь смутное ощущение: что‑то давит на грудь, мешает дышать. Затем — резкий, металлический запах, от которого ноздри сводит судорогой. Фумико попыталась вдохнуть глубже, но лёгкие отозвались жгучей болью, будто внутрь засыпали раскалённый песок.       Она медленно и осторожно открыла глаза. Ослепительно-белый потолок сменился приглушённым полумраком палаты. Сквозь жалюзи пробивались косые лучи заходящего солнца, окрашивая комнату в оранжевые тона. Вместо солёной воды и морской тьмы её встречала жёсткая койка, прохладная простыня и монотонный писк приборов, отбивавший ритм чужого сердца.       Тело больше не было чужим свинцовым грузом, но слабость пронизывала каждую клетку. Попытка пошевелить пальцами руки, к которой была прикреплена капельница, отозвалась тупой, ноющей болью.       «Жива…»       Мысль была пустой и бесцветной, без радости или облегчения. Просто констатация факта, как писк аппарата.       Фумико попыталась сглотнуть — горло пересохло, будто изнутри выжжено. Каждый вдох отдавался колючей болью в груди, но она упорно втягивала воздух.       Взгляд скользнул по палате. Всё было чужим: стерильная белизна стен, незнакомая мебель, провода, тянущиеся от её рук к приборам. Где‑то за дверью слышались приглушённые голоса, шарканье туфель по линолеуму, звон металла. Реальность возвращалась осколками, не желая складываться в цельную картину.       «Что со мной случилось?»       Память упрямо отказывалась подчиняться. Обрывки воспоминаний кружились в голове, как листья на ветру: выстрелы, холодный пол, бег… и потом — пустота. А ещё — сон. Яркий, мучительный, наполненный теплом маминых рук и горьким ощущением потери.       — О. Вы проснулись! — раздался рядом взволнованный голос.       Фумико повернула голову — медленно, преодолевая сопротивление мышц. У кровати стояла медсестра. Молодая, с аккуратно собранными волосами, в безупречно белой форме. В глазах — смесь облегчения и настороженности.       — Как вы себя чувствуете? — спросила она, склоняясь ближе.       Из горла вырвался хриплый, сухой кашель, отдававшийся болью во всей груди. Слёзы выступили на глазах сами собой.       — Тише, тише, не напрягайтесь, — мягкий голос медсестры прозвучал рядом, и её прохладная ладонь легла на плечо Фумико. — Сейчас я дам вам воды.       Она ловко поднесла к пересохшим губам пластиковый стаканчик с водой. Первый глоток показался Фумико единственным настоящим ощущением за всё это время. Вода не просто смачивала горло — она по капле возвращала её к реальности, смывая привкус кошмара и лекарств. Она сделала ещё несколько жадных глотков, пока медсестра не убрала стакан.       — Пока достаточно, — женщина мягко, но твёрдо остановила её. — Слишком много сразу может навредить. Я сейчас вернусь с врачом.       Её шаги затихли за дверью, а Фумико, закрыв глаза, сосредоточилась на мыслях. Теперь можно было всё обдумать.       Сквозь лёгкое головокружение она пыталась ухватить обрывки воспоминаний. Перед глазами мелькали кадры: вонючий пол, лужа крови под ней, невнятные голоса — похоже, военные, — и режущие слух выстрелы.       «Где я была? Кто стрелял? Зачем? Что вообще произошло?»       Вопросы роились в голове, но ответы прятались за пульсирующей болью в висках и лёгкой тошнотой. Фумико сжала пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Физическая боль помогала сосредоточиться, удерживала на грани реальности.       «Как же всё сложно…»       И ещё этот странный сон. Она ведь действительно думала, что всё происходит наяву… Запах моря, ночное звёздное небо и ласковый голос мамы. В груди неприятно зашевелилось чувство потери и страха. Сглотнув, она попыталась унять внутреннюю дрожь. Образ матери не желал отпускать — он пульсировал в сознании, словно рана, то затихая, то вспыхивая с новой силой.       «Почему именно этот сон?»       Она снова попыталась восстановить цепочку событий. Однако, сколько ни пыталась, осколки памяти не сходились. В голове поднялась паника, холодная и липкая. Фумико зажмурилась, пытаясь отогнать нарастающую тревогу. В висках стучало, а в груди разрасталась давящая пустота.       Вдох-выдох.       Как раз в этот момент дверь в палату открылась и вошёл врач. Высокий и статный. В слегка помятом халате и с блокнотом в руках. На лице — вежливая улыбка, а в глазах отражались бессонные ночи и огромная усталость. Но, несмотря на это, взгляд его был внимательным и острым.       — Добрый вечер. Я доктор Танака. Рад, что вы проснулись. Как себя чувствуете? — его голос был спокойным и мягким, без тени фальшивой бодрости.       — Кхм-кхм, н-не очень.– прокашлявшись, ответила она.       Врач молча кивнул и достал блокнот с ручкой       — Самое главное, что вы пришли в себя. Слабость и головокружение — это временно. Мы поможем вам восстановиться. Сейчас важно, что вы в сознании.       Фумико кивнула.       — Тревожить вас долго мы не будем. Просто зададим несколько вопросов.       — Хорошо.       Чиркнув в своей записной книжке, мужчина посмотрел на неё и задал первый вопрос.       — Вы помните своё имя?       Ну вот. А если она ни черта не помнит, это засчитают за ответ?       Встретившись с внимательно-выжидающим взглядом врача, Фумико мысленно ответила на свой же вопрос. Нет.       — Ммм, нет. Не помню.       Доктор Танака слегка приподнял брови, но сохранил спокойное выражение лица. Он аккуратно записал ответ в блокнот, затем снова поднял на неё взгляд.       — Понятно. Не волнуйтесь, это вполне объяснимо в вашей ситуации. А что‑нибудь из недавнего помните? Хотя бы обрывки?       Фумико закрыла глаза, пытаясь ухватиться за ускользающие образы. Выстрелы. Холодный пол. Бегущие ноги. Но всё это — как сквозь туман.       — Помню… выстрелы. Кровь. Много крови. А потом — пустота.       Голос дрогнул. Она сглотнула, стараясь удержать непрошеные слёзы. Про сон она всё же решила умолчать. Ей не хотелось этим делиться, даже во благо. Слишком личное и сокровенное.       Мужчина кивнул, не выказывая ни удивления, ни тревоги — лишь сосредоточенную внимательность.       — Это уже кое‑что. У вас была тяжёлая стадия интоксикации всего организма, множество различных ранений и огромные потери крови. Мы приложили все усилия, чтоб вытащить вас с того света.       Он сделал паузу, давая ей время осознать сказанное. Фумико молча смотрела на него, пытаясь представить, в каком ужасном состоянии её привезли сюда. Картина, вырисовывающаяся в воображении, не уступает по жути кадрам из триллера.       — Ваше состояние сейчас стабильное, но критическое, — продолжил врач Танака. — Помимо того, что было, когда вас доставили в больницу, также были признаки сильного физического истощения и обезвоживания. Организм работал на пределе. Сейчас главное — покой и время. Память… — он слегка развёл рукой, — это сложный механизм. Она может вернуться внезапно, а может возвращаться по крупицам. Однако мы будем стараться, чтобы это произошло быстрее и менее болезненно.       Фумико с трудом сглотнула, пытаясь уложить в голове сказанное. Критическое состояние. Интоксикация. Слова звучали как приговор, вынесенный кому‑то другому.       — А… сколько времени мне понадобится на восстановление? — спросила она, сама удивляясь, как удалось произнести это ровно. Ведь она же идёт на поправку.       Доктор Танака захлопнул блокнот, задумчиво потёр переносицу.       — Точно сказать невозможно. Организм молод, сопротивляемость высокая. Но последствия… скажем так, не типичны. Помимо физических травм, есть признаки сильнейшего психоэмоционального шока. Это тоже требует времени.       «Психоэмоциональный шок. Как вежливо сказано про ад в голове». — мысленно усмехнулась она.       Хм, странно. Вроде бы, она слышала чьи-то мужские голоса. И к тому же выстрелы… Может, это её воспалённый мозг решил над ней поиздеваться. А что, он может. Взять хотя бы момент со сном, который вызывает всё больше вопросов. Лучше спросить.       — Можно вопрос? — неуверенно спросила Фумико.       — Да, конечно, — доктор Танака слегка наклонил голову, всем видом показывая, что готов ответить.       — Кто помог мне добраться до больницы? — голос Фумико дрогнул, но она настойчиво продолжила: — Я помню… голоса. Мужские. Они что‑то обсуждали. Но не могу вспомнить, кто это был.       Доктор Танака на мгновение замер, словно взвешивая, как лучше сформулировать ответ. Его пальцы слегка сжали блокнот, а взгляд на долю секунды скользнул в сторону.       — Вас доставили военные, — произнёс он осторожно. — Они нашли вас в заброшенном здании неподалёку от промышленной зоны. По их словам, вы были без сознания, в критическом состоянии.       Фумико нахмурилась, пытаясь ухватиться за новую деталь. Военные… Почему именно они? Что она делала в том здании?       — Они… ничего больше не говорили? О том, что там произошло? — её голос звучал тише, будто она боялась услышать ответ.       Доктор слегка покачал головой:       — К сожалению, я не располагаю подробностями. Всё, что мне известно, — это обстоятельства вашей доставки в больницу. Если вам нужны более детальные сведения, возможно, стоит обратиться в соответствующие службы после того, как ваше состояние стабилизируется.       Он сделал паузу, внимательно наблюдая за её реакцией, затем добавил мягче:       — Сейчас главное — ваше здоровье. Не перегружайте себя вопросами, на которые пока нет ответов. Память вернётся, и тогда многое станет яснее.       Фумико молча кивнула, но внутри неё росло беспокойство. Военные. Заброшенное здание. Выстрелы. Эти обрывки складывались в тревожную картину, но недостающие фрагменты не позволяли увидеть её целиком.       — Понимаю, — тихо произнесла она, опуская взгляд на свои руки, бледные и иссечённые тонкими линиями капельниц. — Просто хотелось бы знать… хоть что‑то.       Доктор Танака чуть подался вперёд, его голос стал ещё теплее:       — Я понимаю ваше желание разобраться, но сейчас любая эмоциональная нагрузка может замедлить восстановление. Давайте сосредоточимся на том, чтобы вы окрепли. А ответы… ответы придут позже.       Он взглянул на приборы, отслеживающие её состояние, затем снова на неё:       — Отдыхайте. Я зайду завтра утром, и мы поговорим ещё. Если что‑то будет беспокоить — сразу зовите медсестру.       Фумико снова кивнула, но мысли её уже унеслись далеко за пределы этой палаты. Военные. Выстрелы. И этот сон… почему он кажется важнее всего остального?       Когда доктор вышел, она прикрыла глаза, пытаясь воссоздать в памяти тот момент, когда услышала мужские голоса. Но вместо слов в голове звучал лишь отдалённый гул, смешиваясь с биением сердца и тяжёлым дыханием.       Как же всё запутано.       Сон не шёл ни в какое сравнение с реальностью. Ладно, давайте тогда подумаем.       «Военные… Почему именно они? Что я делала в том здании?»       Мысли крутились по кругу, натыкаясь на глухие стены беспамятства. Тц, раздражает.       Открыв глаза, она перевела взгляд на окно: за стеклом медленно сгущались сумерки, превращая мир за пределами больницы в размытое пятно.       «Мама…»       Внезапный образ матери снова всплыл перед глазами — нечёткий, но такой тёплый. Почему сон казался реальнее, чем всё, что происходило сейчас? Почему именно он возвращался снова и снова, цепляясь за сознание?       Она закрыла глаза, пытаясь воспроизвести голос мамы, её улыбку, ощущение её рук. Но чем сильнее она старалась, тем быстрее образы ускользали, оставляя после себя лишь горечь утраты и странную обиду.       «За что? — застонала она мысленно. — Что я сделала? Почему ты ушла? И почему мне кажется, что это как-то связано с тем, что со мной произошло?»       Ответа не было. Лишь тихий шёпот из глубины сознания, едва уловимый, как эхо: «Будь осторожна, доченька…»       В палату вошла медсестра, проверить состояние пациентки.       — Вам нужно отдохнуть, — мягко, но настойчиво сказала она, поправляя подушку. — Сон — лучшее лекарство.       — Уснуть не получается. — тихо пожаловалась девушка.       — Хм, может, вам снотворного дать?       — Нет, спасибо, — покачала головой Фумико.       Медсестра кивнула и незаметно вышла, прикрыв за собой дверь.       Тишина после ухода медсестры оказалась громче любого шума. Она давила на уши, пульсировала в такт мерцанию монитора. Фумико лежала, уставившись в потолок, где тени от жалюзи рисовали причудливые решётки.       «Будь осторожна, доченька…»       Шёпот был таким ясным, будто мама стояла у изголовья. От этого стало одновременно тепло и жутко. Почему «будь осторожна»? От чего? От военных? От врачей? От собственных воспоминаний? От самой себя?       Она провела языком по шершавым губам, снова ощущая привкус меди и лекарств. Врач сказал — интоксикация. Но чем? Ядом? Дымом? Чем-то ещё? Её тело, её плоть хранили ответ, но не желали его отдавать.       Медленно, преодолевая слабость, она подняла руку, к которой была прикреплена капельница. Бледная кожа, синеватые вены. И… Номер.       Небольшой, аккуратно выгравированный чёрной краской, как будто тату, на левом запястье. N811.       Что это? Идентификационный номер? Метка? Почему она не заметила его раньше?       Дрожащими пальцами она коснулась гравировки. Линии были чёткими, будто нанесёнными совсем недавно.       «Когда это появилось? — мысли метались в панике. — До того, как я потеряла память? После? Кто это сделал?»       Она попыталась вспомнить, была ли у неё раньше какая‑то отметка на руке. Но в голове — пустота. Ни одного образа, ни одного намёка.       Осторожно, чтобы не задеть капельницу, она повернула запястье, разглядывая номер под разным углом. Чёрный цвет резко контрастировал с бледной кожей. Никаких других символов, никаких пояснений. Только эти четыре знака: N811.       «Может, это больница так маркирует пациентов? — предположила она. — Но зачем гравировка? Почему не наклейка, не браслет?»       Воспоминания о медсестре и враче Танака, которые её осматривали, не давали ответа. Никто из них не упоминал про номер. Никто даже не взглянул на её запястье с особым вниманием.       Фумико сглотнула, ощущая, как в груди нарастает тревога. Всё вокруг казалось ненастоящим: палата, врачи, даже её собственное тело.       «Если я не могу вспомнить прошлое, то хотя бы этот знак должен что‑то значить. Нужно понять, что».       Пока она пребывала в размышлениях, за окном окончательно стемнело. Фонари во дворе больницы отбрасывали тусклый свет на стену, рисуя причудливые тени.       Фумико ещё долго вглядывалась в цифры на своей коже, пока глаза не начали слипаться от изнеможения. N811. Эта холодная, безличная метка казалась единственным твёрдым фактом в распадающемся мире, ключом, который пока не подходил ни к одному замку.       «Утро вечера мудренее, — подумала она. — Лучше обо всём подумать завтра». Мысли медленно путались, уступая дорогу физическому истощению. Яркие вспышки тревоги и неразрешённых вопросов постепенно гасли, сменяясь тяжёлой, неподвижной усталостью. Свет луны, пробивавшийся сквозь жалюзи, отбрасывал на стену бледные полосы, которые медленно колыхались в такт её дыханию.       Она больше не боролась. Не пыталась силой вырвать у памяти ответы. Тело, измученное болью и лекарствами, требовало отдыха. Последнее, что она почувствовала, — это прохлада простыни под щекой и далёкий, убаюкивающий писк кардиомонитора.       Тьма на этот раз была не багровой и липкой, как раньше, а мягкой и глубокой, как бархат. Она не проваливалась в неё, а медленно погружалась, словно в спокойные воды того самого моря из сна, но без страха и боли.       Сознание отключилось, не успев додумать ни одной тревожной мысли. Последним осознанным ощущением был тихий щелчок в соседней палате — медсестра выключала свет на ночном дежурстве.       И тогда сон накрыл её с головой — без кошмаров, без воспоминаний, без снов. Просто пустота и безмолвный, целительный покой.