Любовная лихорадка

Холодный ветер осени выл между ржавыми корпусами зданий, подгоняя сухие листья по асфальту. Серое небо давило тяжестью, будто само устало смотреть на остатки человеческого мира. Шин и Нагумо шли молча. За их спинами – километры дороги, по которой когда-то ездили машины, теперь усеянной осколками стекла, пятнами крови и следами гнили. Шин тяжело дышал, опираясь на плечо Нагумо. Рука, где зомби оставил свой след, пульсировала огнём, и каждый шаг давался с трудом. Пальцы дрожали, зрение плыло — мир рассыпался на куски. Но он упрямо шёл, потому что Нагумо шёл рядом, не отпуская его ни на секунду. — Ещё немного, — тихо сказал Нагумо, не оборачиваясь. — Мы почти у цели. Голос его был твёрд, но Шин слышал в нём что-то иное — дрожь, которую тот пытался скрыть. Они вышли к старому медицинскому комплексу. Фасад был изрезан трещинами, на стенах чёрные потёки копоти. Над входом ещё висела облупившаяся табличка «БОЛЬНИЦА №7». Но за этой разрухой скрывалось нечто большее — бункер, о котором говорил Шин. Подземное убежище, созданное ещё до катастрофы, когда правительство готовилось к войне, а не к нашествию мертвецов. — Здесь, — выдохнул Шин. — Ты уверен? — Да… — губы у него побелели. — Должен быть люк… где-то за зданием. Они обошли корпус. Ветер срывал листы железа, по земле катился пустой шприц. И вот — металлический люк, наполовину скрытый мусором. Нагумо откинул крышку и помог Шину спуститься по лестнице. Под землёй пахло холодом и железом. Они включили фонарь. Луч света выхватил из темноты гладкие стены, огромные аквариумы, в которых плавали рыбы, и стеллажи с коробками, где аккуратно стояли консервы. Всё выглядело… живым. Как будто кто-то только вчера здесь был. — Вот черт… — прошептал Нагумо. — Тут и правда можно жить. Шин попытался улыбнуться, но губы дрожали. Его била мелкая дрожь, кожа стала бледной, почти прозрачной. — Мы сделали это, — сказал он слабо. — Нагумо… мы смогли. — Не трать силы, — отозвался тот. — Сядь. Он усадил Шина на кушетку, обмотал его плечи одеялом. Потом метнулся к шкафу с аптечкой, достал антисептики, бинты, таблетки. Работал молча, сосредоточенно, но руки его дрожали. — Это бесполезно, — тихо сказал Шин. — Я же вижу, как всё идёт. Сначала жар, потом жажда… потом тьма. Нагумо сжал челюсть. — Заткнись. — Почему ты не можешь принять это? — Потому что я тебя не отпущу. Шин впервые за всё время поднял взгляд. Его глаза были затуманены, но в них ещё оставалось что-то живое — боль, страх и странное спокойствие. — Тогда… обещай, — прошептал он. — Когда я стану одним из них — убей меня. Нагумо не ответил. Он лишь продолжал бинтовать его руку, будто от этого зависела жизнь Шина. Но бинты уже промокли от пота, а кожа под ними горела. Время тянулось, как растянутая струна. В бункере царила мёртвая тишина — лишь шум фильтра в аквариуме да редкий стук капель из-под трубы. Шин лежал, не в силах встать. Глаза его закрывались, дыхание становилось рваным. — Ты ведь не уйдёшь? — спросил он, когда Нагумо сел рядом. — Нет. Я обещал. Пауза. Потом Шин с трудом повернул голову. — Я… не хотел, чтобы всё закончилось вот так. — Не говори глупостей. Мы ещё не закончили. Нагумо говорил спокойно, но глаза его были красные. Он откинулся к стене, сжал кулаки. — Знаешь, — хрипло произнёс он, — меня всегда сторонились. Все. Говорили, что я псих, что я убийца, что у меня на лице написано «опасный». Может, они были правы. Но ты… ты не боялся. Даже тогда, когда я впервые наставил на тебя ствол. Ты просто улыбнулся и сказал: «Спасибо за помощь». Шин тихо засмеялся. — Я… идиот, да? — Немного, — усмехнулся Нагумо. — Но, чёрт, я рад, что встретил такого идиота. Между ними повисла тишина. Шин вдруг понял, что ему страшно не умереть — страшно потерять этот голос, этот тёплый сарказм, этот взгляд, в котором пряталась забота. Он закрыл глаза. — Нагумо… когда станет совсем плохо… просто держи меня за руку. Хорошо? — Ладно, — тихо ответил тот. Он наклонился, взял Шина за ладонь. Та была холодная, почти безжизненная. Прошло несколько часов. Температура у Шина поднималась, губы пересохли. Он больше не мог говорить. Только глаза — мутные, усталые — смотрели на Нагумо. И вдруг… он потянулся. Слабо, как будто не сам, а из-за чего-то внутри. Пальцы впились в руку Нагумо, и тот понял — время пришло. — Шин… — выдохнул он. Но вместо выстрела — только шаг ближе. Он сел рядом, сжал его лицо ладонями. — Если ты уйдёшь, я пойду за тобой, понял? — голос дрожал. — Не заставляй меня жить одному. Шин пытался покачать головой, но не смог. Тело не слушалось. Губы приоткрылись, и он издал хрип, почти стон. — Давай… — сказал Нагумо. — Сделай это. И Шин, словно повинуясь просьбе, дёрнулся вперёд. Боль — мгновенная, жгучая — пронзила плечо Нагумо. Он даже не отпрянул. Лишь провёл рукой по волосам Шина, чувствуя, как тот дрожит. — Вот и всё, — прошептал он. — Теперь мы вместе. Вода в аквариуме тихо колыхалась, отражая их силуэты в бледном свете лампы. За стенами бункера мир по-прежнему тонул в хаосе, но здесь, под землёй, воцарилась странная тишина. Нагумо прислонился к стене, держа Шина на руках. — Глупый, — улыбнулся он сквозь боль. — Даже зараза не разлучит нас. Шин не ответил. Его дыхание стало ровным, почти спокойным. Нагумо закрыл глаза, чувствуя, как собственная кровь медленно пульсирует под кожей, разливаясь огнём по венам. Но перед тем как провалиться в темноту, он подумал: Если это конец — то хотя бы рядом с ним. И в тишине бункера, среди шороха воды и стука сердца, жизнь будто замерла, но не умерла. Пока.