Сборник миников

Когда пропало солнце, от него остался только камень. Похожий на осколок, с выточенной руной солнца, олицетворяющего своего прошлого носителя. Феликс никогда с ним не расставался. Носил всегда с собой на шее, как нерушимый знак. Вообще, его подарил ему Джисон, когда они стали друг другу больше, чем обычными друзьями. Они стали настоящей семьёй. Народ фей всегда называл их мамой и папой всего народа. Да, они были главными управляющими, которые сменяли дневные и ночные посты. Но их связь распространялась на всю долину как нечто скреплённое самой природой. Феликс — день, а Джисон — ночь. Хан родился первым, явившись из бутона лунной ипомеи после заката, в момент, когда солнце опустилось за горизонт. А вот Феликса он дождался с соседнего цветка ипомеи, что звался «утренней зарёй», распустившимся с первыми лучами рассвета. Так они стали близнецами, которые полюбили друг друга с первого взгляда. С взрослением парни только сближались, поддерживая и направляя, когда один не знал выхода из затруднительного положения. Для них было так легко влиться в правление землями, словно это было призванием, для которого они родились. Феликс был очень тактильным и всегда встречал уставшего брата с тёплыми объятиями, провожая того к постели и укрывая одеялом. Его веснушки ярко сияли в лучах утреннего солнца, и Джисон засыпал быстрее, окутанный любовью и уютом. А также блондин обожал держаться за руки по вечерам, рассказывая улыбающемуся старшему всё-всё, что успело случиться за день, чтобы облегчить ему труд. Ладони у парня были мягкими и такими же тёплыми, а ещё умилительно маленькими, как лапка новорожденного зверька. Хан любил в нём всё: от чудесных морщинок в уголках глаз от улыбок до энергичного и абсолютно искрящегося характера, с которым тот раздавал позитив на мили вокруг, совершенно не прикладывая для этого усилий. Джисон просто любил своего младшего. Всем сердцем. А теперь часть его сердца уныло лежало в кармашке на груди и грело остывающим теплом, когда он крепко прижимал его к себе, сдерживая слёзы. Феликс начал болеть. Это началось как простая простуда, по крайней мере все, и даже лекари подумали, что в этом не было ничего опасного. Парень продолжал работать, так как не хотел, чтобы на Джисона перекладывали слишком много обязанностей. Но потом, неделя за неделей, болезнь не проходила, а только прогрессировала. Его поставили на учёт, пытались выяснить, что за зараза паразитирует на правителе света. Но этот свет начал постепенно угасать вместе с тускнеющими улыбками Феликса. Тот долго пролежал в постели. Можно считать, что половину своей жизни. Феи должны жить долго, но что-то произошло не так, из-за чего парень не успел пожить даже до середины своего возраста. На момент последнего вздоха ему исполнялось всего двадцать лет. Феликс покинул их прямо перед днём рождения, из-за чего всеобщий праздник и день рождения Джисона превратились в траур. Эти несколько дней были душераздирающими, особенно все сочувствовали своему второму покровителю, что остался безутешен в своей скорби. Однако не было времени для каких-то терзаний, когда вся работа теперь взвалилась на плечи Хана. Ему пришлось собраться с силами и управлять феями в одиночку. Парень недосыпал, плохо питался, но старался успевать за всем. К счастью, долина не пострадала, так как он действительно неплохо справлялся со всей работой. И хоть его вид тоже стал болезненным, это не было болью физической. В свои ночные часы, его истинное время, тёмные феи часто видели, как он восседал на самой последней ветке высокого древа и разглядывал звёзды, сжимая камень в нагрудном кармашке в кулак. Неутихающие эмоции продолжали держать его сердце в тёмном облаке, и ничто не могло рассеять этот плотный клубок. Даже первые лучи восходящего солнца, что касались ветвей того древа самым первым. Но Джисон никогда не чувствовал того же тепла, что дарили объятия Феликса. Проходило время, за которое парень стал походить на тень. Спина осунулась, скулы острее очертили изгибы лица, а взгляд стал настолько глубоким, как самая тёмная, беспросветная ночь. Шёл только второй месяц, а ему было только хуже. И в один день октября его страданиям наконец пришёл конец. Точнее, для пустого места дневного правителя, так как природа никогда не стоит на месте и, видя проблему в отсутствующем солнце, послала нового. Хотя Джисон и не просил. Когда на долину обрушились затяжные дожди, и солнце не показывалось очень долгое время, многие подумали, что грядёт нечто ужасное. К тому моменту Хан истощался всё сильнее, утопая в безрадости и горе. А когда тот по наитию прогуливался по лужайке, где впервые проснулся на этих землях, он застал явление нового пришествия. Дождевая лилия раскрылась прямо у него на глазах, выпуская из лепестков хрупкое юношеское тело. Возможно, это должно было принести новую надежду. Однако белокурые волосы были как будто насмешкой над болью Джисона, а невинный размах длинных ресниц отнюдь не смягчил его сердце. Когда тот юноша поднялся на ноги и выбрал себе имя — Минхо — тот выглядел счастливым, ступая в долину фей с робкой улыбкой. Но Джисон встретил его лишь холодным отчуждением, проводив до нового дома и оставив на попечение дневных бабочек. Если говорить начисто, он почти возненавидел этого парня. Не успел Феликс отойти от дел, как на смену ему пришёл этот глупый несозревший бутон, ошибочно выбранный на роль второго правителя. В ту ночь, как и всегда, Джисон поднялся на вершину высокого древа, крепко сжимая камень с руной солнца в нагрудном кармане. Он никак не мог смириться с тем, что придётся притираться к новичку. Как вообще природа могла помыслить, что они сойдутся? Каким образом он должен был выбросить своего любимого близнеца из головы и уделить всё своё внимание этому ребёнку? Пусть феи и рождались уже взрослыми, тот ещё не знал даже, зачем именно пришёл на свет. Джисон не сразу отдал управление в дневные часы, и даже не спешил юношу обучать работе, предпочитая держаться на расстоянии. Хотя это было глупо, так как рано или поздно всё равно придётся смириться, он просто не мог принять такие серьёзные перемены. Но вот Минхо всегда был рядом. Старался не показываться на виду, потому что чувствовал отторжение, но учился и наблюдал издалека, понемногу проникаясь уважением к ночному правителю. В его глазах искрилась решимость, достойная прошлого хранителя солнца, и большинство фей приняли его почти сразу, увидев в нём предшественника. Но это был не Феликс, а совсем другая душа. Возможно, которая подходила ещё больше, но пока этого не видели. А потом Минхо просто начал доказывать это действиями. Когда Джисон совсем изнемогал от нагрузки, он проследил за ним и укрыл пледом, а также наказал не беспокоить его другим феям. В тот раз Хан провалялся весь день и наконец отоспался. А по пробуждении, поняв, что оставил долину без присмотра, с тревогой прибежал в приёмный зал и застал необычную картину Минхо за работой. Да, может он ещё не знал всего на свете, но уже мог выполнять простые задачи и принимать решения. И на удивление, когда Джисон тайком поспрашивал у подданных мнение о нём, все, как один, отозвались только хорошим словом, полностью довольные и счастливые. Это заставило задуматься, может ли быть так, что Минхо действительно способен справляться со своими обязанностями. Тогда они первый раз сменили друг друга, как и полагается правителям дня и ночи. Минхо виновато улыбнулся ему, словно сочувствовал, что Хану приходится проходить через трудности, и ускользнул к себе домой без лишних слов, только передав, что с долиной всё в порядке. И как бы не было тяжело на сердце, пришлось признаться, что Минхо не был злодеем в этой истории. Его не было за что ненавидеть, ведь он был чистым бутоном расцветшей лилии. Символом возрождения после тяжёлых времён. Постепенно гнев, который Джисон к нему испытывал, начинал рассеиваться, а взгляд больше не казался холодным, подобно морозной ночной мгле. Да и само обаяние юноши не могло не подействовать на него, ведь с ним было по странному легко, даже если Хан оставался закрытым. Минхо принимал его таким и только внимательно слушал, когда с ним делились опытом, да следил за тем, чтобы Джисон вовремя покидал свой пост и не перетруждался. В нём была та яркая, тёплая энергия, что пробуждала все самые лучшие чувства. Да и долина, нельзя было не заметить, стала благоухать красотой и силой снова. В душе Джисон простил этот случай и понял, что если и должен на кого-то злиться, так это на самого себя. Он, как более ответственный правитель, должен был принять новобранца и обучить основам, а не бегать от него, как обиженный мальчик. И хоть было сложно принять его поначалу... Камень в нагрудном кармане был ему талисманом, когда парень спустя несколько дней пошёл на поиски младшего, чтобы переговорить. Минхо нашёлся у пруда, рисующим на земле палкой на закате. Когда Джисон подошёл поближе, он рассмотрел аккуратный рисунок солнца с веснушками, обнимающего лучами неплохо прорисованные ипомеи. В груди на пару секунд стало заметно тяжелее, но он заставил себя глубоко вдохнуть и опуститься на корточки рядом. — У тебя неплохо получается. Быстро учишься. Минхо поднял голову от рисунка и смущённо покраснел щеками, явно взволнованный тем, что его поймали за этим делом. Однако, когда снова опустил взгляд в землю, не смог оставить ситуацию без комментария. — Я слышал, что твой брат был хорошим правителем. Сожалею, что так вышло. Джисону пришлось подавить резкое высказывание, готовое сорваться с языка, и плотно поджать губы. Конечно, он уже узнал обо всём. Но в этом не было ничьей вины, как бы ему не хотелось сорвать свой гнев и досаду на кого-то. — Да, Ликс был... По-настоящему солнечной феей, — ладонь протянулась к начерченному солнцу и коснулась точек, изображающих веснушки. Выражение глаз привычно сменилось тоской. — Хоть и дурачился часто, всё равно был самым лучшим. — Кажется, его все любили. Мне бы хотелось познакомиться с ним при жизни. Джисон повернулся к нему с печальным лицом, словно эти слова отдались болью в его сердце. Но чужое уважение вдруг смягчило эту боль, словно её заметили и приняли. — Тебя тоже уже многие любят. И, надо сказать, заслуженно. И хоть Минхо улыбнулся на это, когда он посмотрел на него в ответ, в его глазах можно было прочесть смиренную усталость. — Но не ты. Слова отдались в самое нутро, и звучали они не как обвинение, что поразило Хана ещё сильнее. Будто младший не претендовал на особенное отношение к себе и был готов нести своё бремя самостоятельно, не желая тревожить чужие душевные раны. Может он ошибался насчёт этого парня? Тот, по меньшей мере, отдавал должное прошлому правителю, ещё ни разу никому не перечил и мирился с грубым отношением к себе, так как осознавал на чём оно завязано. Это была уже сформированная личность, тот, кто поведёт за собой народ и будет принимать правильные решения вне зависимости от того, как на это могут посмотреть другие. Возможно, Джисон поспешил с оценкой, когда обозлился на Минхо буквально ни за что. — Я допустил ошибку, — тихо признал он, отвернувшись в тот момент, когда глаза блондина удивлённо расширились. — Прости, если был груб с тобой раньше. Я просто... Не мог представить, как на место Феликса придёт кто-то другой. Он был для меня всем, и мне казалось, что и для остальных тоже. Но, кажется, я заблуждался, маскируя свою трусость за скорбью. Он почувствовал, как на его руку легла чужая ладонь, и не смог сдержать лёгкую дрожь, пробежавшую по телу. Но так и не смог поднять взгляда от рисунка восходящего солнца. — Понимаю. Ты не обязан восхвалять меня, как только увидел. И это не трусость, Джисон. — Парень сжал его руку чуть крепче, выражая безмолвную поддержку. — Просто не веди себя так, будто меня не существует. Я был бы не против сблизиться с тобой, если это возможно. Прерывисто выдохнув, Хан глянул на Минхо искоса, не доверяя то ли себе, то ли тому, что такое вообще возможно. Но всё же... Сердце внезапно отозвалось забытым теплом, и он не смог отказаться. Не тогда, когда ощущение камня в кармашке перестало быть тяготящим, а вина не ушла под мягким взглядом сидящего рядом юноши. — Я тоже не против, Минхо. Давай попробуем... Начать заново. И вот когда диск солнца потонул за линией горизонта, они впервые обняли друг друга, утешая каждый свою боль.