О последствиях очень плохих жизненных решений

Легко я бросал

Города и уезды,

И бросил бродить,

Промотавшись до нитки.

Теперь под зеленой сосной

Мое место, —

Я если хожу,

То не дальше калитки,

Я бросил

Беспечное непостоянство,

Я бросил пирушки

И радуюсь детям.

Но я никогда

Не бросал свое пьянство —

И мы это с вами

Особо отметим.

Коль к ночи не выпьешь —

Не будет покоя,

Не выпьешь с утра —

И подняться не в силах.

Я бросил бы днем

Свое пьянство святое,

Но кровь леденела бы

В старческих жилах.

Ну, брошу —

И радости больше не будет,

А будет ли, в сущности,

Выгода в этом?

А вот когда вечность

Мне годы присудят

И птицы поздравят

С последним рассветом —

Тогда, равнодушно

И трезво, поверьте,

Я с плеч своих скину

Житейскую ношу,

И с ясной душою

В обители смерти,

Быть может, действительно

Пьянствовать брошу.

— 饮酒, Тао Юаньмин,

перевод Гитович А.И.

«不如飲美酒，被服紈與素» Шэнь Юань смотрит на аккуратно выведенные строчки и откладывает кисть. Слова смотрят на него в ответ. Они смеются булькающим смехом, расплываясь бензиновыми пятнами по асфальту. Вместо того чтобы тратить силы впустую, пытаясь согнать их обратно, Шэнь Юань делает очередную затяжку. Дым наполняет легкие и растекается сухой лавой от горла. Узел в груди, смоченный, распускается, и Шэнь Юань наконец может дышать, пока дышит этим горько-сладким дымом. «Лучше пить хорошее вино и одеваться в тонкий шелк». Действительно. Шэнь Юань не сдерживает смешка. Ах, если бы Цзю-ди только мог его понять! Вполне вероятно, он только больше возненавидит Шэнь Юаня за эти глупые строчки. А ведь он даже сдержался и не выбрал «не-действие» или «жизнь как сон», чтобы не испортить Цзю-ди настроение в такой особенный день. Как жаль, что Цзю-ди никогда не сможет понять Шэнь Юаня так, как Шэнь Юань понял его. Но ничего страшного. Все-таки это долг старших — заботиться о младших, а не наоборот. Шэнь Юань простит ему все за них двоих. Шэнь Юань прикрывает глаза, наслаждаясь сухостью во рту. Солнце мягко греет ему щеку. В нем совсем нет сил, чтобы пошевелить и пальцем, и это прекрасное, освобождающее чувство. Он может не делать ничего, потому что не может ничего сделать физически. Он легок как перышко. Его не существует. Ведь верно. Это тело — отнюдь не он. Это бумажно-сахарный сосуд, который растает с первым дождем, а его настоящее, тяжелое, холодное тело гниет синим трупом где-то под землей, питая ее своей кровью. Его не должно быть жалко, его необязательно беречь — почему же Цзю-ди этого не видит? Почему не хочет дать Шэнь Юаню вернуться в настоящее тело, стать единым с самим собой? Несчастное дитя. Глупое-глупое. Идиот, замотавшийся в шелк, с веером что щитом. Как будто Шэнь Юань не знает, что под одеждой такое же гниющее тело, как у него самого. Цзю-ди притворяется лучшим человеком, чем он есть на самом деле, и ровно так же отчаянно держится за бумажную оболочку Шэнь Юаня. Даже если Шэнь Юань хотел бы ее отбросить, как бабочка — куколку. Цзю-ди стыдится их настоящих. Может быть, он уже и забыл, что мясо внутри дороже бумажной обертки. Что обертка от мяса все равно сыреет и пахнет. Шэнь Юань послушно заворачивает его — себя — в новый, свежий слой одежд цвета цин, протыкает шпилькой с нефритовыми вставками, надрезает губы в улыбке. Самое время подать к праздничному столу. Шэнь Юань не стучится, входя в Бамбуковую хижину. В защитный массив он давно вплетен как «желанный гость», даже если никогда не пользуется этим правом. Шэнь Юань напевает под нос мотив, слов которого не помнит, оглядывая безупречно убранные комнаты. Ничего лишнего. Благородный дом Пикового Лорда, лишенный любой личности и следов прошлых владельцев. Цзю-ди работает в кабинете за низким столиком, погребенный под ровными стопками документов. Такой же пустой и идеальный, симметричный и геометрически правильный, как все вокруг. В душе — уставший как собака, рожденный собакой; кому, как не Шэнь Юаню, слепленному из той же грязи, знать? — Положи на стол, — не отрываясь от работы, бросает Цзю-ди. — Даже не взглянешь на своего гэгэ? — спрашивает Шэнь Юань, не без толики удовольствия наблюдая, как тот вздрагивает, вскидывая голову, напрягается всем телом. Загнанный в угол зверек. От такого его вида в груди набухает теплая-теплая нежность. Шэнь Юань медленно, с грацией своевольной кошки обходит стол и садится бок о бок. Цзю-ди морщит нос от запаха, но наконец откладывает свиток. — Что ты здесь делаешь? — Как что? — Шэнь Юань довольно тянет слоги, смакуя. — У Цзю-ди сегодня День рождения, разве нет? Это у меня все плохо с памятью или у тебя? Цзю-ди молчит как выброшенная на берег рыба. Или быстро пересчитывает, какой сегодня день, или уже понял, но отказывается признавать. Он никогда не признает своей неправоты. И пусть. Шэнь Юаню не нужно подтверждение, он не настолько мелочный, да и люди не чужие друг другу. Это все-таки его дорогой диди. Шэнь Юань выуживает свиток с каллиграфией из рукава и кладет перед Цзю-ди на стол поверх документов. — К тебе даже Ци-гэ не приходил сегодня, чтобы напомнить? — и снова он попадает в больное место, и снова Цзю-ди молчит, хмурясь. Сколько бы он ни говорил, что ненавидит и Юэ Цинъюаня, и его назойливые визиты, все равно ведь ожидал как данность, что тот придет поздравить, не забудет — чтобы Цзю-ди мог втайне от всех пить его чай из им же подаренного сервиза. Шэнь Юань дает ему время потушиться в своих неприятных мыслях, разливая вино по чаркам, и с намеком продвигает одну к Цзю-ди. Все-таки бездонные рукава — такое удобное изобретение! Его прелестный Цзю-ди, не глядя, опрокидывает вино в себя, закашливается, явно не ожидая такого градуса. Забавный такой — как будто с их-то уровнем совершенствования их что-то меньшее возьмет. Шэнь Юань наблюдает за ним, не сдерживая улыбки, и подливает еще. — Пей, не стесняйся, я за тебя все сделаю, что нужно, — давит он, чтобы Цзю-ди не смел отнекиваться, прикрываясь своими бумажками. — Тебе вообще работать сегодня не положено. Обезоруженный, Цзю-ди сдается, расслабляя прямую спину, и Шэнь Юань пользуется возможностью подтянуть его к себе, уложить на колени. Он запускает пальцы в волосы, и Цзю-ди облегченно выдыхает, закрыв глаза. Так трясется над приличиями, чтобы отбросить их при первой возможности, его глупый диди. Шэнь Юань прикладывает чарку к его губам, поддерживая затылок, и Цзю-ди остается только глотать, вымывая вином всю тяжесть из тела. У Цзю-ди долго не краснеют щеки, но вот цепкий взгляд мигом мутнеет, выдавая его. Шэнь Юань ласково гладит его голове. Такой сонный. Такой нежный. Такой уязвимый. Искусанные губы Цзю-ди лениво шевелятся, складываясь в слова: — Мой День рождения на следующей неделе, гэ. Рука в его волосах замирает.