the horror of our love

Двухэтажный бар на отшибе города сегодня забит под завязку — члены ковена съехались со всей страны на Суперлуние, и обычно Юнхо бы был очень рад повидать старых знакомых и обменяться всякими странными историями. Сегодня ему от каждого взгляда некомфортно, но с этим ничего не поделаешь. Он сидит на крыше, надеясь, что выглядит со стороны скучающим, а не взволнованным, пьет из трубочки коктейль с зонтиком и льдом алого цвета, который попросил его подержать Уен, прежде чем с пугающе решительным лицом убежать вниз, кого-то в толпе углядев. Он не возвращается через пару минут, как обещал, и поэтому Юнхо без особых угрызений совести опустошает его бокал. Правда, может, это была плохая идея, потому что когда он поворачивает голову, все предметы вокруг подергиваются сероватой дымкой. Зная Уена, вряд ли в его коктейле был только безобидный алкоголь. Юнхо немного тошнит, но это потому, что их хозяева между собой не очень дружат, и не стоило ему прикасаться к чему-то, намешанному Уеном. Впрочем, на хозяйку он немного злится, так что придется ей пережить это. На поляне за баром почти заканчивают собирать костер, и в этом году он выходит особенно высокий. Юнхо уже сейчас может представить, как будут щекотать жаром кожу языки пламени, напоминая им всем, откуда они пришли и куда они уйдут. Пора, думает Юнхо, встает, расправляя свитер, позаимствованный у Есана, взъерошивает волосы, проверяет, не смазался ли макияж, все ли украшения на месте. Делать это совершенно не обязательно, за час ничего не изменилось, но это его успокаивает, позволяет оттянуть время еще немного. Сердце его стучит слишком быстро, но Юнхо не знает уже, как его утихомирить. Он спускается вниз, и на лестнице его ловит Есан, очень раздраженный, хватает за запястье и заставляет к себе близко наклониться. — Ты видел Хонджуна? — спрашивает он настойчиво, и Юнхо вдруг вспоминает, что Уен, кажется, спрашивал его о том же, прежде чем умчаться с крыши. — Нет, — качает головой Юнхо. Ему любопытно, но он не будет дергать Есана сейчас, когда он так взбудоражен. Есан отпускает его руку, сердито хмурясь, и идет наверх быстрым шагом. Внизу, Юнхо слышит, вдруг начинается какое-то столпотворение, слышны радостные возгласы, люди шумят на десятки голосов сразу, кого-то приветствуя. У него внутри все холодеет, и он, наверное, слишком перепуганным выглядит, когда берет за плечо стоящую у подножия лестницы миниатюрную девушку, потому что она, обернувшись, широко открывает глаза и смахивает с себя его ладонь с такой силой, что у него плечо вспыхивает болью, но он не обращает на это внимания, это справедливо, он, в целом, заслужил. — Прости, не хотел напугать. Что там происходит? — спрашивает он, надеясь, что звучит спокойно, нормально. — Минги вернулся, — отвечает она ему после паузы, внимательно его лицо разглядывая. — Ты в порядке? Выглядишь хреново. — Если честно, то и чувствую себя так же. Могу я… — Юнхо сомневается на долю секунды, но все равно оттягивает ворот свитера вниз, показывая метку Лилит над своей ключицей. — Могу я поцеловать тебя? Много не возьму, так, чтобы тошнить перестало. — Да, конечно, — кивает девушка и притягивает его к себе за шею. Юнхо впивается в ее губы с гораздо большим отчаянием, чем ему хотелось бы, прижимает к себе за талию, отпуская только тогда, когда у него перестают дрожать пальцы. — Спасибо, — искренне говорит он и улыбается, отступая назад. — Без проблем, — пожимает она плечами и отворачивается от него. Юнхо чувствует себя гораздо лучше, но нервозность никуда не пропадает, когда он пробирается к дверям сквозь толпу. Он уже почти у выхода, когда чувствует на себя чужой взгляд, а когда оборачивается, то сталкивается глазами с Минги, которого облепили люди у противоположной стены. Юнхо видит только его лицо, но этого более чем достаточно. Он представлял себе этот момент много раз, но у него все равно бегут по шее мурашки, когда Минги, наклонив голову, ему улыбается. *** Знаки преследуют его всю неделю, но он продолжает делать вид, что все в порядке. Утром Юнхо просыпается, идет умываться, и видит в зеркале свое лицо — в ссадинах и царапинах. Его кожа бледнее обычного, а волосы на макушке слиплись от крови. Это не так его пугает, как цепочка укусов, спускающаяся от его уха вниз по шее. Юнхо зовет Есана, тот говорит, что с ним все нормально, не удивляясь его вопросу ни на секунду — Юнхо спрашивал его и о вещах постраннее. Юнхо моргает, и его отражение становится обычным. Несколько дней назад он проснулся от того, что кто-то, смеясь, позвал его по имени. За неделю до этого Уен ходил за ним с утра и до ночи, потому что от Юнхо начало пахнуть смертью, а ему этот запах очень нравился, но еще он надеялся, что если с Юнхо что должно будет случиться, он сможет ему помочь или хотя бы припрятать его душу от коллекторов, чтобы вселить во что-нибудь после. Ничего не случилось, запах пропал, так что Уен оставил его в покое, но на самом деле, Юнхо просто спрятал смерть подальше, потому что терпеть не мог такое пристальное внимание. Три дня назад с ним через Сонхва связалась Лилит и, радостная до безумия, сказала, что за ним скоро придут, и она слишком хочет посмотреть, что будет, поэтому и пальцем не шевельнет, чтобы помочь. Юнхо отмахивается от вопросов, каждое утро и вечер жжет белый шалфей в своей комнате, а еще гладит простыни и прячет ловец снов, потому что ему хочется провалиться под землю от стыда при одной только мысли, что в него кто-то заглянет. Знаки говорят, что за ним идет его погибель, и хоть Юнхо и старается не питать слишком больших надежд, все равно перекрашивает кончики волос в красный, перебирает весь свой гардероб в поисках подходящих вещей, а потом и весь гардероб Есана, просит Хонджуна разрисовать его ногти взамен на парочку простеньких любовных заклятий. Азарт и предвкушение съедают его полностью, хоть он и пытается маскировать их за раздражением и страхом. Юнхо засыпает и надеется, что Минги снова позовет его, потому что в прошлый раз, услышав его голос, он не успел ничего ответить, и пришлось давиться стонами в одиночестве, потому что он слишком скучал, чтобы просто заснуть обратно после этого. Конечно, он никогда этого никому не расскажет. Конечно, когда он будет смотреть Минги в лицо спустя год, ему будет не до бесстыдства. Но Минги еще нет, и Юнхо делает все, чтобы выбить это глупое, палящее изнутри желание перед тем, как они снова встретятся. После всего, что случилось, они с Минги не друзья, и пусть лучше Юнхо будет хотеться покрыть его горло синяками, чем поцелуями. Для всех будет лучше. *** Есан наступает ему на бедро ботинком, и только это выводит Юнхо из ступора. Он сидел на полу перед маленьким зеркалом в костяной раме, красил глаза, но, кажется, замер на какое-то время, потому что вместо аккуратной стрелки у его глаза теперь красуется жирная черная точка. — Ты странный сегодня, — говорит Есан и стирает точку пальцем, наклонившись к его лицу. — Так наряжаешься. — Что в этом странного, — отвечает Юнхо, и Есан выгибает бровь, забирая у него подводку. — И правда, — тянет Есан, закрывая ему глаза. У него получается ловчее, но вместо того, чтобы просто подвести ему глаза аккуратно, как Юнхо планировал, растушевывает края стрелки пальцем, удовлетворенно хмыкая. — Сначала одежда, теперь это. Может, мне домой сегодня не возвращаться? — Не неси ерунды, — говорит Юнхо, но уши у него краснеют, что очень забавляет Есана, но он хорошо его знает, поэтому дальше не давит. — Тогда ты не возвращайся, — говорит Есан. — У меня как раз на сегодня есть планы. Не хочу упускать такое славное полнолуние. Учитывая, кого я позову, будет шумно. Можешь послушать, но лучше не надо. В другой день Юнхо бы с ним поспорил, но не сегодня. Есан, как и он, служил Лилит, но делал это куда менее целомудренно и с гораздо большей отдачей, поэтому нравился ей значительно сильнее. Иногда, когда Юнхо нужно было быстро взять силу, Есан звал его посмотреть. Юнхо знает, что стоит, наверное, расспросить его об этих планах, как хорошему другу, но все его мысли заняты другим, поэтому он просто машет ему рукой и говорит, что скоро выйдет. Юнхо сжимает зеркало в руках, всматриваясь в него, но, возможно, усмехающееся лицо Минги в нем ему все-таки померещилось. Он накидывает кожаный бомбер с символом ковена на плечи, хватает ключи от мотоцикла и спускается вниз. Есан уже ждет его, сидя на своем байке, и Юнхо позволяет себе только на долю секунду задержаться пальцами на гладкой поверхности руля, прежде чем надеть шлем, убрать подножку и перекинуть ногу через сидение, заводя мотоцикл. Знакомое урчание отдается в его животе удовольствием, которое тут же мешается с тревогой, и никакой адреналин от быстрой езды по пустой трассе не может избавить его от ощущения, что домой он сегодня и правда не вернется, но не по той причине, о которой подумает Есан. *** Юнхо вылетает из бара, как ошпаренный, когда видит, что Минги пытается сквозь толпу к нему протиснуться. Его спасает то, что каждый хочет с Минги поговорить, а он не может просто сказать им отвалить и вежливо со всеми разговаривает, хоть глаза его от Юнхо не отлипают. Юнхо думал, что он готов, но он не готов, и он не может просто притворяться, что ничего не было, по крайней мере, не сразу. Ему нужно еще выпить, и ему нужно расслабиться, и ему нужно привыкнуть к мысли, что Минги и правда снова здесь, и ему как-то нужно будет с ним пообщаться. На заднем дворе он сталкивается с Сонхва, который стоит, прижавшись к стене бара, и курит, нервно стряхивая пепел на землю. Он выглядит сегодня даже лучше обычного, хотя ничего такого особенного в его одежде нет — простой черный топ, длинная черная юбка до середины лодыжек, плотно прилегающая к талии, ботинки на небольшом каблуке. Но есть что-то в том, как уложены его волосы, или в том, как блестят его глаза, что заставляет хотеть смотреть на него, не отводя взгляда. — От кого бежишь, Юнхо? — спрашивает Сонхва, прячет докуренную сигарету в ладони и сжимает кулак, от чего она рассыпается пеплом. — Ты знаешь, от кого, — отвечает Юнхо и подходит к нему, переставая держать равнодушную маску. — Я зря приехал. Я же знал. — Эй, так не пойдет, — качает головой Сонхва и мягко ему улыбается. — Что такое год, в самом деле? Может, не так уж он и злится. — Ты не знаешь всего, — говорит Юнхо, вставая рядом с ним и отводя взгляд. — А ты и не расскажешь, — задумчиво заканчивает его фразу Сонхва, протягивает руку и невесомо пробегается пальцами по его плечу, торчащему из-под свободного ворота кофты. Юнхо вздрагивает, но скорее потому, что это очень приятное прикосновение, чем наоборот. Иногда рядом с Сонхва он чувствует себя дрессированной собакой, но он на него за это не в обиде. — У тебя все в порядке? — спрашивает Юнхо, переводя тему, и у Сонхва вырывается раздраженный смешок, когда он отводит от него руку. — Нет, — говорит он, доставая еще одну сигарету. — Не в порядке. Но тебе не стоит об этом волноваться сегодня. — Это как-то связано с тем, что Уен и Есан бегают по территории, как безумные, и ищут Хонджуна? — предполагает Юнхо, и по тому, как вспыхивают темным глаза Сонхва, понимает, что угадал. — Не забивай этим свою красивую голову, — мурлычет Сонхва и целует его в висок, забирая себе часть его страха, а потом подталкивает его в сторону. — Иди лучше дальше, а то тебя ищут, и уже почти нашли. Юнхо оглядывается и видит, что Минги стоит за углом, в другой стороне его высматривая. — Спасибо, — шепчет он Сонхва и отталкивается от стены, уходя в сторону будущего костра быстрым шагом. *** То, что его выбрала Лилит, когда ему было тринадцать, на тот момент показалось ему очень забавной шуткой. Из всех, кто проходил инициацию в тот год, Юнхо меньше всех соответствовал ее стилю и потребностям. Он никого не то что не целовал, но даже не держал за руки, никого особо не хотел, и, самое нелепое — был безнадежно влюблен в своего друга, который вряд ли когда-то ответил бы ему взаимностью. Может, это ей и понравилось, ведь их хозяевам тоже бывало скучно. Ее метка над его ключицей горела так сильно, что ему пришлось с этим что-то сделать, даже если ему этого не очень-то и хотелось. Есан отвел его на балкон, когда он опять начал кричать во сне от боли, прижал к стене и заставил с собой целоваться. Это было приятно, конечно, гораздо приятнее от того, что с каждым прикосновением друга он чувствовал себя сильнее, спокойнее, энергичнее. Но Юнхо не мог отделаться от мысли, что это неправильно. Губы Есана были слишком мягкими, он был его ниже и цеплялся за его шею, и Юнхо приходилось согнуться, чтобы удержать его в руках и не разорвать поцелуя. Есан отдал ему столько, сколько мог, а потом несколько часов его отчитывал, предупреждая, что эта акция щедрости не скоро повторится, потому что ему тоже нужна эта энергия, и достается она ему не из воздуха. Он был прав, конечно, и никто бы не осудил Юнхо за чрезмерную тактильность, зная, кому он служит. Даже Минги, скорее всего, согласился бы ему помочь, и Лилит подначивала его пойти к нему, но Юнхо слишком боялся, что не сможет сдержаться и все не испортить, поэтому обходился другими вариантами. Он мог многое предложить с милостью Лилит, поэтому никто не отказывал его просьбам, и он иногда часами сидел на чьих-то коленях, вжимаясь телом, но никогда не заходя дальше жарких поцелуев. Иногда он ловил на себе взгляд Минги, чувствовал вину непонятно за что, но они никогда об этом не разговаривали. Ему удалось протянуть время до своих восемнадцати, а потом она начала требовать больше. Юнхо пришлось принять, что ему приятны и нужны и более смелые прикосновения, и тяжесть чужого тела, и пальцы, оттягивающие уголок его рта, заползающие под пояс его брюк, цепляющие его за соски. У него был целомудренный разум, но совершенно бесстыдное тело, и хоть он никогда не заходил слишком далеко, ему этого ужасно хотелось. Минги поймал его однажды во время вечеринки, прижал к стене и предложил помочь, а Юнхо был слишком пьян, чтобы ему отказать. Если с другими людьми это было приятно, то с Минги это было ошеломляюще, и Юнхо кончил, как подросток, даже не коснувшись себя, от одного ощущения его ладоней на своей талии, от его языка, от того, как он кусал его за шею. После этого Минги выцеплял его чаще, интуитивно понимая, когда Юнхо доходил до грани, и не давая ему найти кого-то другого. Минги никогда ничего не просил, только отдавал, потому что он был таким хорошим другом. Юнхо же не был виноват, что его выбрала такая хозяйка. Юнхо никогда бы ничего непристойного не стал бы делать, если бы не был вынужден — так, наверное, думал Минги. Юнхо тошнило от проскальзывающей в его глазах жалости, но он был слишком жаден, чтобы отказываться. А потом Минги уехал на несколько месяцев в другой город, найдя там себе наставницу, и пока его не было, Юнхо вдруг отчетливо понял, что он и правда был очень жалким, и больше ему таким быть не хотелось. Он не был ни жертвой, ни кем-то, нуждающимся в спасении. У него был большой потенциал, и ему пора было перестать от него бегать. Поэтому когда Минги вернулся, Юнхо уже не стеснялся того, что умеет, и того, что может дать ковену взамен. Узнал Минги об этом, когда на празднике Солнцестояния наткнулся на Юнхо, прижавшегося к дереву спиной, запрокинув вверх голову, и Хонджуна, стоявшего перед ним на коленях. Юнхо посмотрел на него, запутываясь пальцами в волосах Хонджуна, и пожал плечами, сосредотачиваясь на удовольствии, а не на стыде, который сопровождал каждую его такую встречу с Минги до этого. Жить ему после этого и правда стало проще. По крайней мере, он почти убедил себя в этом. *** — Юно, — говорит Минги, и легонько пихает его ногой в лодыжку. Юнхо нехотя отрывается от листа бумаги, на котором он набрасывает варианты ставов для Сана, поднимая на него голову. — Мы можем поговорить? — О чем? — спрашивает Юнхо, и безразличие в голосе ему гораздо легче дается сейчас, когда он забывает, как это, когда Минги его трогает, перебивая воспоминания бесчисленными чужими прикосновениями. — Об этом, — отвечает Минги, неопределенно взмахивая руками. Выглядит он неловко, как будто до сих пор не уверен, что ему и правда стоит начинать этот разговор, и это Юнхо откровенно злит. — Тебе придется быть поточнее, потому что я мысли не читаю, — говорит Юнхо резко и кладет перо на стол, подальше от листа. Он проводит по своей шее пальцами, останавливаясь на следах от укусов, начинающих уже по краям становится лиловыми. — Об этом? Или, может, об этом? Он задирает футболку и показывает Минги царапины внизу своего живота. Минги так смотрит на них, что Юнхо уже жалеет, что начал его провоцировать, потому что опять не может понять, чего от него Минги вообще хочет и почему он опять его как будто бы осуждает. — Ну же, Минги, отвечай, — все равно требует Юнхо, отпуская край футболки, смотрит на него пристально, раздраженно. — Не всем везет, как тебе, я служу своей хозяйке вот так. Как долго ты еще будешь вести себя так, как будто ты меня лучше, раз тебе не приходится брать с людей плату желанием? — Я не это хотел сказать, — теряется Минги, но Юнхо не дает ему эту фразу закончить. — Я все в глазах твоих вижу. Почему-то никому в голову не приходит считать последователей Лилит распутными, кроме, видимо, тебя, — резко говорит Юнхо, потому что в нем слишком давно все эти мысли копились, и этот взгляд Минги, сожалеющий, печальный, становится последней каплей. — Давай, скажи это, скажи, что я для тебя теперь не лучше шлюхи. Минги замирает, широко открыв глаза, и его лицо покрывается румянцем, но не от смущения, а от злости. — Юнхо, ты чего несешь? — ошарашенно переспрашивает он, как будто Юнхо это все придумал. — Ты это с чего взял вообще? — Не надо из меня идиота делать, — сквозь зубы выдыхает Юнхо, встает, собирая и бумагу, и письменные принадлежности. — Сначала кидаешь мне подачки с барского плеча, такой щедрый, такой хороший парень, это не распутство, если тебя возбуждает помощь лучшего друга, да? Хотя чем это лучше. Теперь, когда не надо вынуждать себя меня трогать, осуждаешь меня за то, что я на равных сделки совершаю и помогаю ковену так, как умею. Что, надо было дальше давать тебе купать меня в своей жалости? — Я не… — начинает говорить Минги, но потом смысл всего, что Юнхо сказал, доходит до него разом, и его лицо кривится, как от боли. — Так ты обо мне думаешь, значит? — Я такой, какой есть, Минги, и я не собираюсь больше за этой оправдываться, — отвечает ему Юнхо тихо, чувствуя, как затихает злость внутри, выпущенная, наконец, наружу. — Хорошо, — говорит Минги, встает и уходит из комнаты сам, оставляя Юнхо в дверях со всеми его вещами. Юнхо гонит от себя ощущение, что он сказал что-то не то, потому что с него и правда хватит, и если они с Минги будут дальше друзьями, то только если он перестанет вызывать у него чувство вины одним своим взглядом. Минги придется с этим смириться, раз уж Юнхо смог смириться с тем, что тот никогда его не полюбит. *** Минги заговаривает с ним снова только через два месяца. Юнхо все знает о том, что он делал эти два месяца, и что он быстро продвигается в иерархии ковена, со своим обычным упорством сосредоточившись на заданиях, как будто ничего другого в его жизни больше не было. Они с Хонджуном идут нос к носу во всех неофициальных рейтингах, и хоть Юнхо и злится, он не может не думать, что Минги этого и правда заслуживает. — Привет, Юнхо, — вот, что говорит ему Минги, спустя несколько месяцев молчания. Юнхо не отвечает ему, но не отводит от него взгляда, всем видом показывая, что этого для заключения мира маловато будет. Минги вздыхает, ерошит отросшие волосы на затылке и устало ему улыбается. — Мне нужен мой друг, — говорит Минги так, что у Юнхо сердце от его слов сжимается, и это его выводит из себя, потому что он обещал себе, что не будет себя больше так из-за Минги чувствовать. — Твой друг не уверен, что одного твоего желания хватит, чтобы он захотел вернуться, — отвечает Юнхо вслух, и получается достаточно твердо, чтобы он даже сам в это поверил. — Ха, — выдыхает Минги, и улыбка его сначала сползает полностью, когда он разглядывает лицо Юнхо, непонятно что пытаясь высмотреть, а потом сменяется немного раздраженной усмешкой. — Ладно. Тогда мне нужна услуга. Это удар ниже пояса, они оба это знают, но Юнхо даже бровью не ведет, хотя внутри ему кричать хочется. Он мог бы сказать, что для Минги он ничего делать не будет, но тогда он первый выйдет из игры, а ему все еще доказать надо, что это не он был не прав. Поэтому Юнхо пожимает плечами и говорит: — Цену ты знаешь, — и расстегивает пуговицы на своей рубашке. — Без проблем, — кивает Минги, звуча расслабленно, но все его тело напряжено, и непонятно, кого он обмануть пытается. — Как ты хочешь это сделать? — спрашивает Юнхо по-деловому, а через десять минут уже стоит на коленях между раздвинутых ног Минги, сидящего на диване, пропуская его член в свое горло. Он не говорит Минги, что еще ни для кого этого не делал. И хоть прошло много времени с последнего раза, когда они друг друга в этом смысле трогали, и Юнхо много разных вещей перепробовал, все равно никто кроме Минги не заставляет его чувствовать себя так, как будто он сознание может потерять от такого количества ощущений. Он пытается успокоить себя тем, что злится, что это не про удовольствие, что Минги спровоцировал его специально, но что-то внутри него хочет прижиматься к бедру Минги щекой, хочет проглотить его полностью, хочет, чтобы Минги стонал, корчился и молил о большем, чтобы это никогда не заканчивалось. Это была ужасная идея, думает Юнхо, потому что у него чуть ли не искрить перед глазами начинает, когда он чувствует, как сжимаются на его волосах пальцы Минги, когда тот кончает. Юнхо отстраняется от него, пытаясь отдышаться, но его голова кружится от того, сколько Минги ему дал, сколько никто никогда ему дать не мог. Ему приходится сидеть так, не в силах говорить, не в силах даже закрыть рот или вытереть влажный от слюны подбородок, в ногах у Минги, который и сам молчит, смотря на него абсолютно пустым, восхищенным как будто взглядом. — Что… — пытается спросить Юнхо, когда возвращается в сознание хоть немного. Его голос звучит хрипло, непривычно, и он прокашливается, пробует снова. — Что тебе нужно? Какая услуга? Минги моргает, как будто не понимает, о чем он. Но потом его лицо резко твердеет, и он застегивает брюки, садится прямо. — Будет тяжелая неделя, — говорит Минги, замолкает, смотря в пустоту над плечом Юнхо. Продолжает, подумав. — Дай мне что-нибудь, чтобы мне хватало несколько часов сна, но чтобы при этом не страдала скорость реакции, мышления и физические возможности. — Без проблем, — отвечает Юнхо, машинально вежливо улыбаясь. — Через пару часов зайди ко мне, все будет готово. Минги встает и уходит, не оборачиваясь. Юнхо хочется думать, что он выиграл, но чувствует он себя еще дерьмовее, чем все разы до этого. *** — Привет, Юнхо, — говорит Минги, когда бежать ему становится уже больше некуда. Что-то в том, как он произносит эту фразу, помогает Юнхо сменить страх внутри на привычный ему вызов. Он стоит у темнеющих на фоне светлого ночного неба бревен, ждущих огня, за его спиной кромка леса, и он мог бы, конечно, раствориться в чаще, но это было бы уже нелепо. Минги просто человек, пусть и глядит на него так, будто смерть для Юнхо была бы милосердием. — Привет, Минги, — отвечает он и поворачивается к нему лицом, уперто встречаясь с ним взглядом. Минги еще никогда так на него не смотрел. Юнхо вдруг особенно четко понимает, что он перешел черту, остался за ней и просто продолжил давить, пока остановить его было некому, и теперь Минги ничего не остается, кроме как сожрать его полностью. Юнхо вздыхает, давит из себя усмешку и скрещивает на груди руки. — Ты быстро вернулся. Любишь ты ставить рекорды. — Да я не ради рекордов, — опасно улыбается Минги, обнажая зубы. Юнхо бы напугаться, но он разучился, и по его телу просто пробегает волна желания, уже привычная каждый раз, когда дело Минги касается. — У меня была невероятно убедительная мотивация. Юнхо не слепой, и за год Минги здорово раздался в плечах, отрастил волосы, и в целом стал выглядеть взрослее, злее. От такого Минги у него окончательно под ребрами сводит, и он не может перестать его разглядывать. Но ему все равно нужно что-то ему ответить. — Что ты будешь с этим делать? — спрашивает Юнхо, хоть и не уверен, что он имеет в виду под «этим». Может, себя. Может, то, что он сделал, пока Минги не было. Юнхо облизывает пересохшие закусанные губы, которые забыл намазать блеском, и от него не ускользает то, что глаза Минги следят за этим неотрывно, и что-то темное, чему он не давал воли, загорается на его лице, и уже никуда не уходит. — Где мой мотоцикл, Юно? — тихо спрашивает Минги и делает к нему еще один шаг. Воздух как будто переполняется статическим электричеством, начиная буквально дрожать от напряжения. Юнхо завидует, он бы тоже хотел разрешить себе дрожать, а не корчить из себя черт знает что в последней попытке сохранить лицо. Но это ведь бесполезно, да? — На парковке перед баром, я на нем приехал, — отвечает Юнхо, продолжая храбриться, щурит глаза, издевательски качая головой. — Только не говори, что ты его не видел. — Видел, — соглашается Минги. Продолжает, выдержав долгую, к коже прилипнувшую паузу. — Знаю. Мы ведь с ним считай что одно целое. Ну, ты знаешь. — Ага, — отзывается Юнхо, хотя ему лучше помолчать, заткнуться, наконец. Но он говорит, широко улыбаясь, как будто ему сейчас не страшно так, что опять начинают дрожать пальцы. — Знаю, Минги. Все знают. — Ну так пойдем, вместе прокатимся, — предлагает Минги. — Покажешь, чему научился за год. Юнхо фыркает и проходит мимо него, задевая его плечом, и, что странно, его обдает не ненавистью, а не меньшим, чем у него самого, голодом, поэтому он резко теряет всю свою браваду, цепляется взглядом за Минги, который знает, который специально дал ему себя коснуться. Юнхо замирает и говорит ему глухо, не отводя глаз от его лица, с трудом заглушая вспыхнувшую внутри глупую надежду: — Пойдем, — а потом добавляет, не сдержавшись. — Я скучал, Минги. Тот на мгновение выглядит ошарашенным, но быстро собирается, хватает его за руку, тащит на парковку, больше не задерживаясь. У Юнхо стучит сердце и от страха, и от предвкушения, и от смущения, которое он пытался спрятать так глубоко, чтобы оно ему больше не мешало, но у него, конечно, не получается. Пальцы Минги обжигают его запястье, но Юнхо бы вытерпел и большее, лишь бы Минги не переставал его касаться. Он мог врать себе сколько угодно, когда Минги рядом не было, но сейчас он и ребенка обмануть не смог бы. Если Минги скажет ему встать на колени и целовать его ноги, Юнхо только спросит, как долго. Но Минги не попросит. Минги толкает его к своему мотоциклу, и Юнхо ударяется поясницей, шипит от боли. Он упирается рукой в сидение, и привычное ощущение кожи под пальцами и пристальный взгляд Минги вгоняют его в краску, но вместе с этим он не может не чувствовать возбуждения. — Давай не здесь, — просит Юнхо, зажмуриваясь. Минги смотрит на него так, как будто до сих пор глазам своим поверить не может. — Минги, пожалуйста. — Ладно, — говорит Минги тихо, отодвигает его, придержав за талию. Мотает головой, когда Юнхо тянется за шлемом. — Мы недалеко, оставь его здесь. Со мной он тебе не понадобится. Минги садится на свой байк, обхватывая руль не с меньшим трепетом, чем он до этого Юнхо касался. Юнхо медлит, но все равно садится за ним, обхватывая его за пояс, и его тело совсем перестает его слушаться. Он чувствует запах Минги, его твердый живот под своими ладонями, прижимается к его спине грудью, прогибаясь в пояснице и привычно вжимаясь в сидение пахом, сдавливая его бедрами. Он сдерживается изо всех сил, чтобы сидеть смирно, но из-за близости Минги это попросту невозможно. Юнхо сжимает его майку, закусывает губу, трется о сидение, выдыхает судорожно, чувствуя, как вздрагивает Минги, как заходится его сердце тоже. Он заводит мотоцикл, выруливая с парковки на трассу, набирает скорость. — Юнхо, — зовет Минги, перекрикивая ветер, и звучит он так, как будто бы ему больно. — Перестань. Не сейчас. Но Юнхо ничего не может сделать со своим желанием, прикусывает его лопатку сквозь ткань майки, забирается ладонями под нее, вцепляется в пояс штанов, не переставая дергать бедрами, и Минги сдается, съезжая на обочину и выставляя ногу вбок, стабилизируя байк на месте. Он дает Юнхо расстегнуть свою ширинку, дает ему обхватить свой член, дает ему вжаться в себя сзади. Юнхо бы чувствовать стыд, но он не может, и не успокаивается, пока Минги не кончает в его руку, тяжело дыша, и только после этого понимает, что он только что сделал. — Прости, — бормочет Юнхо, слезает с мотоцикла, отходя дальше к обочине. У него трясутся руки, и он вытирает их о свои брюки. Паника, не сдерживаемая больше возбуждением, заполняет его полностью, потому что Минги на него оборачивается, и Юнхо кажется, что ему пора начинать бежать. Но он замирает на месте, как вкопанный, не в силах пошевелиться. Минги прижимает к лицу ладонь, закрывает глаза, медленно выдыхая. — Нет, — говорит Минги. Юнхо, как всегда, кажется, что его ударили под дых, выбивая весь воздух, когда Минги ему отказывает. — Мы будем разговаривать, Юно, — помолчав, говорит Минги и садится боком, упираясь ногами в землю. Юнхо кивает и встает перед ним, но не подходит слишком близко. — Как скажешь, Минги, — отвечает он тихо. Минги снова замирает, снова смотрит на него этим странным взглядом, от которого Юнхо хочется под землю провалиться. Юнхо этого, впрочем, заслуживает. *** Чуть больше года назад, Юнхо сидит на кровати в комнате Минги, закинув на него ноги, и читает. Ладонь Минги лежит на его лодыжке, пока сам он копается в своем телефоне, откинувшись спиной к стенке. В этом нет ничего такого, просто дружеский жест. С тех пор, как они перевели секс в разряд транзакций, им стало гораздо проще общаться вне их, и все теперь почти как раньше. По крайней мере, Юнхо пытается себя в этом убедить. У него это получается. Он не думает о том, как неделю назад Минги этими же пальцами не гладил его ногу бездумно, а сжимал так, что синяки еще до сих пор не сошли до конца. Юнхо лежал под ним, а Минги использовал его согнутые в коленях ноги, чтобы контролировать амплитуду, с которой он его трахал, притягивал к себе с каждым толчком все ближе, все резче, пока глубже уже войти у него не получилось бы физически. Юнхо чуть не потерял сознание, когда они почти одновременно кончили, настолько хорошо ему было, и это главная причина, по которой он ни с кем, кроме Минги, сейчас дел почти не имеет. Никто никогда не мог дать ему столько. Может, дело было в том, что Юнхо его любил, и поэтому все ощущалось именно так, а не иначе. Может, Минги сам по себе был очень сильный, и даже не осознавал, сколько его энергии к Юнхо перетекает, настолько у него ее было много. Юнхо спрашивал у Лилит, но та только посмеялась над ним и похвалила, что он перестал придерживаться детских с ее точки зрения забав и наконец допустил кого-то к своему телу полностью. Минги даже не знает, во скольких вещах стал для Юнхо первым, а он не планирует ему рассказывать. Если Минги считает, что для него давно не было никаких пределов — так даже проще. Но Юнхо об этом не думает. Юнхо не думает о том, что когда они заканчивают, каждый раз в прикосновениях Минги ему мерещится нежность. Юнхо не думает о том, что он давно не чувствует привычной тошноты от себя до и после. Юнхо не думает о том, ему было бы достаточно гораздо меньше, чтобы выполнять заказы Минги, и все, что выше этого, он делает для своего удовольствия. Минги вдруг убирает телефон на тумбу рядом с кроватью и смотрит на Юнхо из-под своей нелепо отросшей челки, пихая его в коленку, чтобы привлечь внимание. — Я тебя хотел попросить, — говорит Минги немного неуверенно. — Если завтра я не приду первым, то ты знаешь, что будет. Можешь, если что, присмотреть за моим байком, пока меня не будет? — Конечно, — говорит Юнхо. — Спрашиваешь еще. — Хорошо, — с облегчением отвечает Минги, заметно расслабляясь. Он дает Юнхо вернуться к чтению, но сам просто смотрит вперед, о чем-то глубоко задумавшись. Наверное, о завтрашней гонке. Выглядит даже так, как будто он переживает, и это Юнхо удивляет. Минги так давно при нем не показывал, что волнуется, что Юнхо поверил, что он и правда избавился от своей старой неуверенности, а не просто притворяется. Когда Минги заговаривает снова, он выглядит странно уязвимым: — А можешь еще сегодня на ночь остаться? Вдруг… Не увидимся долго, знаешь? Юнхо не сразу, но кивает, бросая ему беглую, поверхностную улыбку, чтобы не показать, что для него эта просьба на самом деле значит. Юнхо не думает о том, что это может что-то особенное значить. Минги, наверное, одиноко. Что с того, что у него будто и нет больше никого, чтобы согревать его постель (в такие наивные глупости Юнхо, конечно, не верит). Не все в мире на сексе завязано, и Юнхо не раз уже задумывался, что Минги, скорее всего, отчаянно скучает по временам, когда их дружба была проще. Это ему и нужно сегодня — старый друг, и никаких сложностей. — Эй, — зовет его Юнхо, когда тишина между ними затягивается. — У Джуна против тебя нет шансов, ты же в курсе? — Наверное, — помолчав, отвечает Минги, кривит губы. — Мне просто покоя не дает то, что он согласился. Все знают, что на байке мне нет равных. Глупо с его стороны было выбирать испытанием гонку. Юнхо задумчиво закусывает губу, откладывает книгу в сторону, понимая, что Минги, в общем-то прав. Минги не просто хорошо водил — он служил Элигосу, был у него любимчиком, поэтому тот подарил ему кое-что особенное. Минги буквально был связан со своим байком, чувствовал его, как продолжение своего тела, так что на дороге равных ему не было. Хонджун не любил проигрывать, особенно когда ставки были настолько высоки, а значит, у него должны быть в рукаве какие-то козыри. — Я сделал для тебя кое-что, — решается, наконец, Юнхо, хоть он и сомневался, стоит ли это сегодня предлагать, но, может, это поможет Минги переживать поменьше. Юнхо достает из кармана шорт подвеску из дерева с аккуратно выведенным на нем ставом. — Это на удачу. Ничего такого серьезного, но он не сгорит за один раз, как обычные амулеты, будет работать столько, сколько энергии мы в него вложим. Минги моргает, смотря на него с каким-то странным разочарованием, и Юнхо чувствует себя под его пристальным взглядом очень неловко, поэтому убирает с него свои ноги, садится рядом с ним на колени и берет его ладонь в свою, прикладывая к ней амулет. — Я правда долго это делал, — говорит Юнхо, опустив голову. Уши у него горят. — Это сложный узор, и в целом мало у кого получается правильно, знаешь. Но если тебе не нужно… — Нет, — тихо говорит Минги, ловит его пальцами за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Не нужно. Юнхо отшатывается, смахивая с себя его пальцы. Ему кажется, он опять видит в глазах Минги проблеск той старой жалости, которой, как ему казалось, между ними места уже не осталось. Он понимает свою ошибку — он не должен был проявлять инициативу. По нему, наверное, все видно, и то, что он сам этого хочет, и сделкой тут не прикрыться. Он отползает к краю кровати, пряча амулет в кулаке. — Я не хочу, чтобы все думали, что я выиграл, потому что мы с тобой… — пытается объяснить Минги, но Юнхо от этих его слов еще хуже. Конечно, он этого не хочет. Он к такому как Юнхо только от крайне нужды за помощью придет, иначе зачем пачкаться. Юнхо грязный, Минги чистый, и ничего, на самом деле, не поменялось. — Прости, но я пойду, — слишком тихо и слишком равнодушно говорит Юнхо, вставая с кровати, но Минги ловит его за руку. — Юнхо, я не это имел в виду, — выпаливает Минги с искренней паникой в голосе, но Юнхо от этого только хочется рассмеяться. — Отпусти меня, — просит он, и Минги слушается. Юнхо уходит и не желает ему удачи, не говорит «до завтра» или «увидимся». Он убеждает себя, что то, что он чувствует, это просто злость, но к утру она не проходит, а становится только больше. Он приходит на полигон для испытаний вместе со всеми, занимает место в первых рядах. Минги от магической помощи, как настоящий рыцарь, отказался, а вот Хонджун пришел во всеоружии — на его теле нет ни единого украшения, которое не было бы зачаровано. Правила этого не запрещают, но зато у Минги, как всегда, чиста совесть — это ли не прекрасно? Тот, кто придет первым, официально станет преемником Идена, который уже начинает задумываться об отдыхе. Тот, кто придет вторым, отправится нести повинность в ад, расплачиваясь по долгам всего ковена. Это было не навсегда, конечно, но все равно отнимало годы жизни, хоть и считалось почетным. Из молодых ведьм никто в ад не хочет, поэтому гонка обещает быть жаркой, и собирается на нее почти весь ковен. В первом заходе до финиша раньше добирается Хонджун, но исчерпывает почти весь заряд на своих амулетах. Второй заход остается за Минги, и ему хватает наглости найти Юнхо в толпе и улыбнуться ему, как будто они и не ссорились. Юнхо не знает, что именно заставляет его это сделать, но он сбегает вниз к стартовой линии, дергает Хонджуна за плечо и целует его, сжимая в руке амулет, который он сделал для Минги. Это немного, но этой удачи хватает, чтобы Хонджун прошел финишную черту на половину секунды раньше, чем Минги. Юнхо понимает, что он наделал, только когда Минги идет к нему, снимая шлем, раздраженный и преданный, но не успевает дойти, потому что его резко выдергивает из этого измерения, а его шлем с гулким стуком падает на землю. Юнхо забирает и шлем, и мотоцикл, потому что обещал, что присмотрит за ними. И это тоже становится огромной, непоправимой ошибкой, но тогда он об этом еще не знает. *** Полностью вес своего поступка Юнхо осознает не сразу. Хонджун находит его вечером, когда в честь его победы и жертвы Минги устраивают грандиозную вечеринку, и Юнхо оказывается на ней по инерции, следуя за толпой. — Я не знаю, почему ты мне помог, — говорит Хонджун в явном замешательстве, потому что с тех пор, как Юнхо наладил отношения с Минги, они даже не общались особо. — Но я этого не забуду. Правда, мне кажется, что такими вещами не разбрасываются. Он протягивает амулет ему обратно, хоть по его лицу и видно, что расставаться с такой ценной штукой ему не хочется, особенно учитывая его любовь к побрякушкам. Юнхо забирает амулет, поздравляет его с победой, поворачивается и уходит. Мотоцикл Минги стоит снаружи, и Юнхо ни о чем особо не думает, когда садится на него и едет домой. Он оставляет байк в гараже на первом этаже их дома, и собирается забыть о нем, пока Минги не вернется. Первую неделю Юнхо не выходит даже из комнаты, потому что для этого пришлось бы пройти мимо зеркала и как-то посмотреть себе в глаза после того, что он сделал. Он пытается спать, но в голове постоянно всплывает лицо Минги за секунду до того, как его утащили в ад выполнять рабскую работу, и если Юнхо думал, что любить его — невыносимо, то от того, что он предал его, вообще умереть хочется. Он ждет, что кто-то придет и воздаст ему по заслугам, или, может, карма настигнет его раньше, чем это сделает Минги, но ничего такого не происходит. Юнхо чувствует себя настолько отвратительным, что даже не допускает мысли, что ему можно до кого-то дотронуться, поэтому еще месяц он отказывает всем, кто хочет заключить с ним сделку, и, соответственно, не питается. Это все приводит к ожидаемому исходу — Юнхо не может спать, его тошнит от любой еды, а метка над ключицей горит уже так сильно, что он с трудом держит лицо, когда разговаривает с соседями. Скрываться у него долго не получается, потому что тех, кто служит одному хозяину, как раз на случай таких глупостей расселяют вместе. Кроме него и Есана, на третьем этаже живут три девчонки, две старше их, одна младше — обычно Лилит выбирала женщин, и они скорее были для нее веселым исключением, которое она не планировала повторять в скором времени. Юнхо не знает, кому из них она нажаловалась, но они вчетвером ловят его в общем зале и делятся с ним энергией, как умеют. И хоть дальше прикосновений не заходит, Юнхо все равно потом рвет в туалете полночи, потому что это не то, его тело и разум просто отказываются принимать чью-то энергию, если это не Минги. Что ж, думает Юнхо, и ему становится от этого очень смешно, значит, ему придется умереть от истощения, ведь даже когда Минги вернется, даже если он дотянет до этого момента, вряд ли Минги еще когда-то захочет до него дотронуться. Минги был прав, что относился к нему с жалостью. Последователь Лилит, хранящий верность человеку, который его теперь презирает — и в самом деле, очень смешная шутка. Правда, она почему-то не смеется. *** Первый раз все происходит случайно. Он спускается в гараж, с трудом отвязавшись от Есана, в который раз пытающегося вытащить его из дома, и видит мотоцикл Минги, стоящий в углу. Юнхо берет злость от очередного напоминания о случившемся, но он слишком измотан, чтобы продолжать себе врать, поэтому выдыхает, касается рамы, и впервые за несколько месяцев понимает, насколько сильно он скучает. Он давал себе чувствовать вину, разочарование, гнев, обиду, но ни разу за все время не дал себе воли думать о чем-то простом и светлом. Да, их дружба с Минги стала уродливой, во многом по его вине, но все равно Юнхо никогда и никем не дорожил так, как им. Где-то посреди попыток доказать Минги, что он насчет него ошибается, Юнхо забыл о том, что просто хочет видеть его счастливым, даже если он не будет стоять с ним в этот момент рядом. Это осознание оглушает его, и он садится на пол, прижимаясь спиной к колесу байка, закрывает глаза, чтобы сдержать слезы, и вдруг чувствует это. Все длится всего пару мгновений, но Юнхо готов поклясться, что вместо холодного металла и резиновой шины он ощущает тепло человеческого тела и призрачное касание пальцев, пробежавшихся по его макушке. Он выворачивается назад, но за ним все еще стоит мотоцикл, так что он решает, что ему просто почудилось. Тем не менее, вместо печали внутри у него поселяется какой-то странный азарт, который растет с каждым днем, и заканчивается все тем, что через неделю он вытаскивает байк из гаража и замирает на подъездной дорожке, не совсем понимая, что делать дальше. Руль, который он держит, ничем не отличается от руля его собственного мотоцикла, кроме того, что за него столько времени держались руки Минги. Юнхо сжимает пальцы и понимает, что эта мысль его будоражит, и он садится на место Минги, заводит байк Минги и выезжает на дорогу под урчание мотора, которое до него слушал Минги. Он бесцельно наворачивает круги по городу, чувствуя, как отдаются в его теле вибрации, тяжесть, которую он сжимает своими бедрами, удерживаемую ровно только скоростью и тем, что он не прекращает двигаться. Наверное, это ненормально, что его это возбуждает, но он так давно не видел Минги, и ему легче скучать телом, чем разумом. Юнхо легче думать не о его широкой, заразительной улыбке, когда он искренне чему-то радуется. Проще — о его ладони, давящей Юнхо на поясницу и заставляющей прогнуться, пока он медленно входит в него сзади. Не о том, как он может бесконечно со звериной серьезностью говорить о том, что ему важно, даже не обращая внимания, слушают ли его (Юнхо всегда слушал, даже если делал вид, что нет). Проще — о том, как Минги первый раз его поцеловал, не оттолкнул, не убежал, остался, даже когда Юнхо выгнулся в его руках, кончая, хотя ни он сам, ни Минги, его члена даже не коснулись. Минги не дал ему после этого чувствовать себя неловко, просто усадил его в комнате, нашел у кого-то для него сменное белье и брюки, отвел домой, отвлекая разговорами о всякой ерунде. Если так подумать, то Юнхо не может вспомнить, правда ли Минги хоть раз смотрел на него с отвращением. Но — Юнхо об этом не думает. Только о том, как странно ощущались на внутренней стороне его бедра мягкие губы Минги, как контрастировали они с его зубами, которыми тот не смог удержаться и не укусить его. О том, что Минги чувствовал его тело так хорошо, что никогда не надо было говорить, достаточно было подумать, и он сжимал его грубее, резче, забывал про то, что привык быть мягким. Юнхо думает о руках Минги, и о его бедрах, которые было так приятно обхватывать коленями, и о его члене, который ощущался внутри так, как будто специально для него и был сделан. Юнхо думает о Минги, о таких вещах, что когда он возвращает байк в гараж, возбужден он уже болезненно, и не может найти весомых причин не прижаться щекой к фонарю по центру руля, расстегивая штаны и обхватывая свой член ладонью. Он двигает рукой так, как это делал бы Минги, ему кажется, что он даже чувствует его запах, прикосновения его рук, разводящих в сторону его бедра. Юнхо закрывает глаза, чтобы не думать о том, как нелепо то, что он делает, и кончает на раму, оглушенный своими эмоциями, тем, что могло бы быть, но от чего он сам себя избавил. Он приходит в себя очень резко от того, что чувствует, как скользит по нему чужая, но такая знакомая энергия, пусть и приглушенная в несколько раз. Печать Лилит над его ключицей перестает жечь кожу и затухает, насытившись. Юнхо не гордится тем, что сделал, не гордится тем, что сделает дальше, но он так скучает, и так голоден, что просто не может остановиться. С этого момента все как-то само происходит, и его контроль рассыпается, хотя не то чтобы он пытается его удерживать. *** Справедливости ради, понимает он не сразу. Проснувшись, Юнхо вспоминает, что делал ночью, и ему еще хватает рассудка, чтобы почувствовать хоть что-то, на стыд похожее. Конечно, он тщательно вытер раму перед тем как уйти, но даже не знает, насколько тщательно, настолько он был обескуражен своим открытием, и ему приходится собрать все остатки своей силы воли, чтобы не проверить, получится ли у него это снова. Он выходит на кухню и делает себе завтрак, но думает только о том, как пах руль мотоцикла Минги, когда он вжимался в него лицом. Он садится за стол и ест, не обращая внимания на то, как смотрит на него Есан, и думает о том, что кожаное сидение, должно быть, будет ощущаться потрясающе, если он прижмется к нему, сняв перед этим одежду. Юнхо моет за собой посуду, выходит на улицу и идет на прогулку, прокручивая в голове все, что он мог бы сделать, чтобы опять Минги рядом почувствовать. Он едва дожидается выходных, когда все его соседи разбегаются по временным партнера и оставляют его в одиночестве, спускается в гараж и садится на колени рядом с мотоциклом, упираясь лбом в холодный металл и собираясь с мыслями. Юнхо понимает, что то, что он делает, что хочет сделать — это ненормально. Но он закрывает глаза, он представляет, что Минги надавливает ему рукой на затылок, открывает рот, вцепившись ладонью в сиденье, и представляет, что держится за бедро Минги, обхватывает его член, а не свои пальцы, губами, насаживаясь глубже, как Минги этого от него хочет, и у него достаточно длинные пальцы, чтобы почти доставать до точки в горле, в которую Минги обычно упирался головкой, кончая. Они всегда торопились, и Юнхо не будет сейчас думать, почему, но когда он один, когда в этом нет ничего больше его фантазий, он делает это так долго, что ткань его шорт становится влажной, но все равно не трогает себя до последнего. Когда он ощущает всплеск злости, боли и желания, то не понимает, что это не его эмоции, потому что для него Минги и секс с Минги только из них и состоял, и ничего странного, что он вновь их чувствует, просто представляя, что они трахаются. Это повторяется снова и снова, и снова, и каждый раз Юнхо, кончая, чувствует прилив сил и энергии, и если такова плата за то, что он может прожить еще один день — она для него посильна. Он думает, что это просто злая шутка Лилит, ее своеобразное представление о помощи, но она не отвечает на его зов и ничего не объясняет, предпочитая наблюдать со стороны. Юнхо так сосредоточен на том, чтобы не задумываться о том, что он растерял остатки разума, что забывает о самом главном и очевидном. Минги не просто так беспокоился о мотоцикле. Минги не просто так попросил Юнхо присмотреть за ним. Минги в аду, ему есть чем там заняться, но его связь с байком работает исправно, и об этом Юнхо стоило бы задуматься раньше, чем когда он, абсолютно голый, с трудом удерживая равновесие, трахает себя пальцами, обхватив ногами мотоцикл и упершись грудью в металлическую поверхность топливного бака, и вдруг вспоминает, что Минги буквально говорил ему, что чувствует свой байк так, как будто он является продолжением его тела. Когда Юнхо понимает, откуда к нему идет энергия, он не останавливается, хотя это было бы честно и правильно. Нет, он как будто бы решает сделать все, чтобы Минги больше никогда не смог смотреть ему в глаза, и теперь, помимо того, что он сам получает удовольствие, он гладит части мотоцикла, прикусывает мягкие резиновые ручки, водит по ним языком, обхватывает губами. Один раз он трогает их пальцами так долго, что в какой-то момент все внутри него вспыхивает от наслаждения — и это не его наслаждение. Юнхо думает о том, что у Минги никогда не было проблем с тем, чтобы подвезти кого-то, но в единственный раз, когда его об этом попросил Юнхо, который старался всю дорогу держаться за него как можно меньше, из-за чего гораздо сильнее вжимался в сидение, чем в замершего перед ним Минги, тот все равно, когда они приехали, спрыгнул с мотоцикла, как ошпаренный, с покрасневшим до ушей лицом, и ушел, даже не сказав ничего. Юнхо тогда решил, что дело было в том, кем он являлся, что Минги от близости с ним стало тошно, но что если он опять все не так понял? Юнхо не думает о том, сколько всего он не так понял, потому что даже если у него были какие-то шансы решить все с Минги миром, то он их планомерно уничтожает, потому что, не видя его перед собой, не может ничего рационального противопоставить своей похоти. Чем дальше он заходит, тем явственнее он ощущает тоску и решимость, и это тоже не его эмоции, а отблески того, что ему от Минги перепадает вместе с его энергией. Юнхо умеет только портить, Юнхо не умеет вовремя останавливаться, и он совсем не удивлен тому, что знаки говорят о том, что Минги его скорее убьет, чем сделает с ним что-то хорошее. Но в этом нет ничего страшного, говорит себе он, потому что он все равно уже сломанный и испорченный, и его не хочет его хозяйка, его не хочет любовь всей его жизни, он ничего не может дать ковену, когда в таком состоянии находится. Он смиряется со своей судьбой, с тем, что это — его лебединая песня, что он ранит Минги раз за разом, пьет из него, хотя тот не давал на это согласия. Что запах его мотоцикла возбуждает его теперь не меньше, чем запах самого Минги, и одно это говорит все, что нужно знать о том, насколько глубоко Юнхо сам себя за этот год закапывает. В ночь перед тем, как Минги возвращается, Юнхо садится на его мотоцикл, берется за руль, представляя, что это руки Минги, и думает только о том, что любит его, всегда любил, и что ему жаль, во что он эту любовь превратил. Что ему жаль, что он изводил Минги своей потребностью в нем, не давая ему даже в аду покоя. Жаль, что он не смог ничего сказать ему словами, а теперь уже слишком поздно. Он думает, что их встреча лицом к лицу очень быстро закончится, после всего, что он сделал. Юнхо не знает, что делать с тем, что все идет совсем не так, как он рассчитывал. *** — Почему ты молчишь? — спрашивает Минги, и Юнхо так привык чувствовать его на дистанции, что в этот раз понимает, что в его голосе звучит не насмешка, а глубокая, невыносимая печаль, знакомая Юнхо, как ничто другое, потому что он каждое утро просыпается с ней в своей постели. — Потому что я не знаю, что тебе сказать, — говорит он правду, сжимая край свитера пальцами. — Я много думал, как пройдет наша встреча. Подготовил речь. А сделал… ты видел, что я сейчас сделал. — Я тебе позволил, — отвечает Минги. — Я этого тоже хотел. — Что? — спрашивает Юнхо и хмурится. Минги смеется, но без особого веселья. — Не делай вид, что не понимаешь, — просит он, отводя глаза. — Ты же всегда знал. Знал, что я чувствую. Но все равно это сделал. — Что? — повторяет Юнхо еще раз, потому что в его голове очень шумно, и ему как будто мерещатся вещи. — Юно, а это уже совсем жестоко, — говорит Минги, и лицо у него правда искажается от боли, пусть и всего на мгновение. — Знаешь, я тебя простил почти сразу. Служить владыкам — в этом много чести, если подойти к этому правильно. Тебе было больно, и ты решил на мне отыграться, хорошо, я всегда давал тебе право это сделать. Я думал… Думал, что ты наказать меня решил. За то, что я слишком много о себе возомнил. За то, что пользовался тем, что тебе это жизненно необходимо, чтобы потешить свои чувства. — Минги, о чем ты, черт возьми, говоришь? — не выдерживает Юнхо, делая к нему шаг, но застывая, когда Минги дергается назад, лишь бы он до него не дотронулся. — Первый раз, когда ты это сделал, я был один в своей комнате. Я почувствовал твое горе, и ничего мне так не хотелось в тот момент, как оказаться рядом. И на мгновение это получилось. Ты мог делать это так и дальше, но ты решил, что мало меня помучал, да? — Минги, хватит уже этого, пожалуйста, — просит Юнхо. Его начинает тошнить, когда он понимает, о чем Минги будет говорить дальше, но тот продолжает неумолимо, нисколько не собираясь его жалеть. — Второй раз… Я прислуживал им на банкете. Их это все очень повеселило. Настолько, что они согласились уменьшить срок моей службы за каждую историю о нас с тобой, которую я им расскажу. За то, что я не буду прятаться, если ты решишь сделать это снова. Юнхо чувствует, как у него все холодеет внутри, когда он вспоминает, сколько раз он делал это снова. — Минги, — говорит он, и стыд, который он сдерживал внутри весь этот год, заполняет его, наконец, полностью. — Прости меня. Я не… — Не сразу понял? Ну да, — соглашается Минги, и он все еще на него не смотрит. — Это мне сначала помогало. Я думал, что даже ты не будешь настолько жесток, чтобы продолжать надо мной издеваться, если до тебя дойдет, что именно делаешь. Но ты понял. И не остановился. — А что мне оставалось делать? — вдруг вырывается у Юнхо, и он понимает, что на его глазах проступают слезы. — Это все, что у меня было от тебя. Я знал, что ты вернешься, и вообще ничего не останется. — Я тебе ничего не должен, Юно, — зло выпаливает Минги, широко открывая глаза, когда понимает, что сорвался. Юнхо так от этих его слов больно становится, что он ничего даже сказать не может. Реальность оказывается куда более жестокой, чем то, чего он ожидал, и лучше бы Минги и правда убил его, чем заставил жить, зная, что он — последний кусок дерьма, и даже Минги, который терпел от него все, теперь его видеть не может. — Я пойду, — говорит, наконец, Юнхо, и правда поворачивается и идет вдоль обочины. — Нет, — слышит он голос Минги за спиной, звук его шагов, чувствует его пальцы, впившиеся в запястье. — Ты все сказал, я все услышал, — мотает головой Юнхо. Он физически сейчас рядом с Минги находится не может, ему скручивает все внутренности, когда тот его касается. — Отпусти, Минги. Ты вернулся. Я тебя больше не трону. Мне жаль, наверное? — Я сказал, нет, — повторяет Минги тверже, и что-то в его голосе заставляет Юнхо замереть на месте и перестать вырываться. — Что ты услышал? Что ты понял? Скажи это, потому что птичка шепнула мне, что ты ужасно любишь за меня додумывать. — Зачем ты это делаешь? — спрашивает Юнхо, но Минги только сильнее сжимает его руку, и эта боль от другой отвлекает достаточно, чтобы он понял, что должен после всего Минги хотя бы это. — Ладно. Что ты меня не хочешь больше видеть. Что я предал твое доверие, воспользовался тобой. Что я тебе омерзителен. Это не новости, Минги, я знаю, что ты меня ненавидишь. Минги молчит так долго, что Юнхо даже не по себе становится. — Ты… — тихо говорит Минги ошарашенно и заставляет Юнхо лицом к себе повернуться. — Юно, мне больно, потому что ты, зная, что я к тебе испытываю, все равно использовал меня. — Ну да, я это и сказал, — недоуменно отвечает ему Юнхо, и Минги снова смотрит на него так, что ему хочется под землю провалиться. — Ты помогал мне, потому что я твой друг, и ты знал, как мне некомфортно других людей трогать. А я мало того, что в ад тебя отправил, так еще и продолжал от тебя забирать. Потому что… Ты знаешь, почему, да? Ты не можешь не знать. — Юно, — перебивает его Минги, берет его за плечи, вглядываясь в его глаза. — Ты знаешь, что я тебя люблю? — Что? — снова переспрашивает Юнхо, потому что его мозг просто не может воспринять эту информацию. — Нет, Минги, это я тебя люблю, и поэтому ты… Поэтому ты жалел меня, потому что знал, да? — Что? — не менее глупо спрашивает Минги, и они просто смотрят друг на друга, пока их слова не перестают висеть в воздухе и не оседают в их головах окончательно. — Нет, ты не можешь меня любить, зачем тогда ты ходил к другим, когда рядом был я? — А ты? — задает в ответ вопрос Юнхо, и Минги распахивает глаза еще шире. — Ты о чем, я ни с кем кроме тебя никогда не был, — и говорит он это с таким искренним недоумением, что Юнхо кажется, что у него сейчас мозг поджарится. — Я чуть не умер от истощения, пока тебя не было, потому что никого другого мое тело не принимало, — произносит Юнхо вместо того, чтобы спросить его еще о чем-то. — Я никогда никого не трогал так, как тебя. И меня во многих смыслах никто так не трогал. — Ты хочешь сказать?.. — начинает Минги, но теряется, начиная выглядеть ужасно растерянным. — Я зря это сказал, — вдруг понимает Юнхо. — Я найду способ питаться по-другому. Не думай, что ты мне что-то должен, потому что я на тебе зациклен и ни от кого больше энергию получить не могу. Точно есть варианты, так что… Не думай об этом. — Юно, я люблю тебя, — повторяет Минги тверже, — ты слышишь меня? Я люблю тебя очень давно. — Нет, зачем ты говоришь то, чего не имеешь в виду? — мотает головой Юнхо, потому что он не может, не хочет этого слышать, ему не нужна ложная надежда, ему вообще больше ничего в этой жизни не нужно. Минги тянется к нему обеспокоенно, но Юнхо отшатывается от его рук, и он заходится крупной дрожью. — Нет, не трогай меня. Пожалуйста. Я не понимаю, Минги, я ничего не понимаю. — Тогда, когда мы с тобой сильно поссорились, помнишь? — вдруг говорит Минги, и Юнхо по его лицу вдруг осознает, что ему сейчас совсем не легче. — Ты сказал, что “это не распутство, если тебя возбуждает помощь лучшему другу”. Разве ты не имел в виду меня? Я думал, ты заметил, что я… Что я не только из бескорыстных целей тебе помогаю. Что ты меня наказывал за это, за то, что я пользуюсь твоим контрактом с Лилит, чтобы быть с тобой так, как мне хочется. Что ты знаешь, что я влюблен, и… — Я имел в виду себя, — отвечает Юнхо. Ему хочется кричать все сильнее, и он из последних сил держится. — Я сказал “помощь лучшего друга”, Минги, ты серьезно? Все эти годы? Минги открывает рот, но не может сформулировать ничего цензурного, поэтому просто молчит, а потом начинает смеяться. Юнхо злится, опять пытается уйти, но Минги ловит его в объятия и отказывается отпускать. — Юно, — шепчет он ему на ухо, потому что Юнхо упорно отказывается его услышать. — Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Я не представляю себе жизни без тебя. — Дурак, — выдыхает Юнхо, но с каждым его словом напряжение уходит из его тела, и он почти начинает ему верить. — Не обещай того, чего не готов исполнить. — Когда я так делал? — серьезно спрашивает Минги, и именно это становится для Юнхо последней каплей. Они не возвращаются в бар, а едут домой к Юнхо, и он рад, что погладил простыни. Он заставляет Минги кончить еще дважды за ночь, прежде чем становится готов выслушать его снова. Минги рассказывает, что все зловещие послания были не его идеей, а его хозяина, потому что он очень на Юнхо злился, и долго извиняется, целуя его руки, смотря на него с обожанием, больше не пытаясь не скрываться. — Минги, — зовет Юнхо, чувствуя в себе вдруг смелость, обхватывает его лицо ладонью. — Что? — спрашивает Минги, улыбаясь ему так мягко и легко, что Юнхо не понимает, как он пережил эти годы без этой его улыбки. — Я люблю тебя, — признается Юнхо еще раз, потому что Минги, кажется, тоже его в первый раз не услышал. Он отводит глаза, и у него краснеют уши, когда он продолжает. — Очень давно. — Дурак, — смеется Минги, но льнет к его руке щекой, закрывая глаза, и впервые Юнхо не чувствует ни тревоги, ни страха, ни того, что он этого всего не заслуживает. Лилит будет им недовольна, но она знала, на что шла, когда из всех его выбирала. *** Утром на кухне Юнхо встречает Хонджуна, пьющего кофе, с таким лицом, как будто он за ночь прошел три войны и ни с одной из них до конца не вернулся. Он видит силуэт Юнхо в дверях и вздрагивает, но расслабляется, когда понимает, что это он. — Все в порядке, Джун? — спрашивает Юнхо с искренним беспокойством. — Нет, — мотает тот рыжей головой. — Я не знаю, что это вчера было, но я знаю, что я чуть не умер. — Хм-м, — тянет Юнхо, и на его лице расплывается хитрая улыбка. — Ты же не стал использовать те любовные заклинания, что я тебе дал, в Суперлуние, да еще и одновременно? — Что? — переспрашивает его Хонджун и поднимает на него глаза, в которых начинает проступать понимание. — Юнхо. — А я что, не сказал? — притворно удивляется Юнхо и наслаждается его выражением лица. — В обычные дни они просто привлекают к тебе повышенное внимание, но когда Луна в полной силе, конечно, эффект будет в разы больше. Ты точно будущий глава Ковена, если таких простых вещей не знаешь? — Черт, — ругается Хонджун, пряча лицо в ладонях. — Напомни мне никогда больше не просить у тебя помощи. — Все так плохо прошло? — интересуется Юнхо, ухмыляясь, потому что от его внимания не ускользнуло, что на пороге их дома было на три пары ботинок больше, чем обычно, и он очень хорошо знал, кому принадлежала эта обувь. — Я ничего тебе не расскажу, — мстительно отвечает Хонджун, но он выглядит таким вымотанным и несчастным, что угрозы у него выходят очень неубедительными. Юнхо, очень довольный собой, готовит себе и Минги кофе и идет в свою комнату. Минги все еще там, когда он открывает дверь. Может, наступит день, когда Юнхо перестанет этому каждый раз удивляться.