Полуденный зной

Дорога от Токио до дома, где вырос отец, занимала семь часов. Семь часов — почти как целая жизнь, если считать её по каплям дождя, что глухо скатывались по лобовому стеклу. Машина гудела размеренно, редкие фразы тонули в шорохе шин по мокрому асфальту, и казалось, что сам воздух внутри салона пропитался этой осторожной, натянутой паузой, за которой скрывалось всё, что они не сказали друг другу. Ёшики сидел на заднем сиденье, привалившись лбом к прохладному стеклу. Снаружи проносились однообразные пейзажи: серые поля, старые заправки, обочины, затянутые утренним туманом. Он водил большим пальцем по дисплею плеера, поцарапанному, со стёртыми кнопками. В правом ухе тихо играла музыка — приглушённый шум, как сквозь толщу воды. В груди росло пустое, глухое ощущение; будто он плыл в вакууме, где нет ни начала, ни конца: только бесконечный серый фон. Вдали виднелась Фудзи, но смутно, едва угадываясь: вершину поглотили облака, тяжёлые, как воспоминания, от которых не спрячешься. На переднем сиденье отец молча вёл, ссутулившись, сосредоточенно глядя вперёд. Его профиль подсвечивался блеклым светом приборной панели. Иногда он будто хотел что-то сказать, но слова растворялись прежде, чем успевали прозвучать. Ёшики откинулся назад, чувствуя, как гул двигателя перекатывается по позвоночнику. Дом, куда они ехали, был из тех, что помнят больше, чем люди. Воспоминания из детства скользили перед взором размытыми кадрами: бег по коридору, скрип половиц, вкус пыльного печенья, аромат земли с рисовых полей. Но теперь всё ощущалось иначе, смешиваясь с шумом дождя, окрашиваясь в серый, как будто память была не возвращением, а предательством: напоминанием о том, что потеряно навсегда. Они въехали в Кибогаяму под вечер, когда небо над горами уже начало густеть, сливаясь с туманом. Дождь почти закончился, оставив после себя мокрые листья на дороге и влажный блеск крыш. — Когда я был примерно в твоём возрасте, — заговорил отец неловким, скомканным голосом, будто слова приходилось тянуть из горла, — мы с друзьями бегали к реке, вот тут недалеко. Летом купались, а зимой катались с холма. Вон там, — он махнул рукой куда-то за стекло, в размытый пейзаж, — раньше стоял магазинчик, где продавали мороженое по десять йен. Помнишь, как мы с тобой в Токио ходили в такой же? Ты всегда брал шоколадное… Ёшики слушал, не перебивая, но слова отца скользили мимо, как пейзаж за окном: без опоры, без смысла, эхом отражаясь в пустоте внутри. Он кивнул машинально, уставившись в колени, пальцами сжимая ремень поперек груди, но не нашёл, что ответить. Отец ждал, затихнув, бросил ещё один взгляд в зеркало — в глазах мелькнуло что-то уязвимое, просьба или надежда — но Ёшики отвернулся к окну, на котором, словно дорожки от слёз, высыхали капли дождя, оставляя разводы. Попытка отца достучаться разбилась, как волна о скалу: тихо, без всплеска, оставив только солёный привкус в воздухе. Поселение казалось слишком маленьким, сжимающимся вокруг них, как клетка. Узкие улицы вились между домами, неровные покосившиеся заборы, вывески, облупившиеся со временем, с выцветшими иероглифами. Воздух здесь пах сыростью и старой древесиной — гнилостный, тревожный, неуютный. Дом стоял в глубине улицы, полуутопленный в зелени: широкая крыша, облупившаяся краска на ставнях и заросший сад, где трава выросла почти до колен. Когда отец заглушил двигатель, наступила такая тишина, что Ёшики услышал, как под капотом медленно остывал металл. Он вылез из машины, скинул капюшон. В отличии от их квартиры в городе, дом был большим, просторным, со своим характерным запахом и историей, вписанной в чуть покосившийся паркет гостиной и немного отошедшими уголками обоев. Ёшики чувствовал себя здесь чужим — прозрачным, невидимым, как тень, что не отбрасывала света. На пороге гэнкана лежал слой пыли. Отец воздержался от того, чтобы снять обувь и тихо вздохнул. — Ну вот, — сказал он, будто оправдываясь. — Придётся немного привести всё в порядок. Он обернулся к Ёшики, попытался улыбнуться. — Комната наверху — твоя. Разбирайся потихоньку. У Ёшики было всего две коробки и рюкзак. Он взял их в руки, чувствуя, как картон повлажнел под пальцами, и вошел в дом. Скрипнула дверь, запах пыли и старого дерева ударил в нос — затхлый, с привкусом плесени и забытых зим — и ему почему-то стало особенно одиноко, будто дом смотрел на него пустыми окнами, не узнавая. Всё, что он помнил отсюда из детства размыто, как кадры старой плёнки. Может, этот коридор… или лестница… или сад за окном. Но теперь, глядя на всё это, он понимал: память — это не возвращение. Это просто напоминание о том, что ты больше нигде не дома. Комната на втором этаже встретила его тишиной и спертым воздухом. Ничего лишнего: окно, под ним узкая кровать с выцветшим покрывалом, у стены — шкаф, сбоку письменный стол с тёмным, потрескавшимся лаком. Всё здесь словно много лет стояло в ожидании кого-то другого, кто так и не вернулся. Ёшики поставил коробки на пол. Звук глухо отозвался от стен, будто сам дом устало вздохнул. Он сел на край кровати, старая пружина хрипло скрипнула, поднимая в воздух облачко пыли. Мелкие частицы закружились в луче света, как мёртвые мошки, и щекотно осели ему на лице. Ёшики чихнул, провёл ладонью по шероховатой, прохладной простыне. Надо было бы вытереть пыль, разобрать коробки, расставить книги, но тело будто выдохлось: он медленно завалился на бок, обнял себя руками, поджал колени, словно пытаясь стать меньше, раствориться в этой пустоте. Комната пахла старостью, известкой и сыростью - привкусом забытого времени. Воздух был густым, неподвижным, мертвым. Он чувствовал, будто сам стал частью этого запаха, и медленно впитывался в простыни, в стены, в старое дерево шкафа. «Вот она — новая жизнь», — с горечью подумал он. Пустая комната. Белые стены, немые, как снег. Тишина, в которой можно утонуть. Так, наверное, ощущалось одиночество: чуть вяжущее, с привкусом ржавой воды, прогорклое, как неразжёванная трава. Он ощущал себя бесцветным и прозрачным, как стекло, сквозь которое видно всё, кроме того, кто ты есть. И чем дольше он лежал, тем больше казалось, как воздух становился вязким, словно сон, а внутри медленно застывала тоска.

***

Ёшики сидел на пороге генкана, уже зашнуровав свою обувь, прислушиваясь к шуму под потолком. В руках он крутил небольшую поцарапанную раскладушку. Сообщений не было, да и ждать их не от кого тоже. Но почему-то он все равно продолжал в нее заглядывать, словно в любой момент там могло пропиликать новое входящее, как волшебство, что разорвёт эту тишину. — Ну что, ты готов? Ёшики запрокинул голову. Силуэт отца тянулся высоко вверх — строгий, собранный, будто даже немного чужой на фоне светлого дверного проёма. Он кивнул, сунул телефон в рюкзак и поднялся, чувствуя, как половицы чуть поскрипывают под ногами. На улице воздух был прозрачный и прохладный. Где-то вдалеке лаяла собака, слышался гул цикад и отдалённый звук стеклянных колокольчиков у соседнего дома. Машина отца стояла у калитки. Пока они ехали по узкой дороге, Ёшики молчал, следя в зеркале, как позади поднималась пыль. До самых гор тянулись поля, растворяясь в утреннем тумане. — Школа здесь маленькая, — проговорил отец после долгой паузы. — Зато все друг друга знают. Думаю, тебе понравится. Ёшики не ответил. Он подумал, что в Токио тоже «все друг друга знали», но это почему-то не помогало. В салоне пахло точно так же, как и в старом отцовском кабинете: древесной стружкой, смолой и старыми пыльными книгами. Отцовский запах немного утешал своим спокойным постоянством в этом новом, незнакомом месте. Класс оказался шумным, будто муравейник: жизнь кипела, дети орали, кто-то рисовал на доске, кто-то спорил у окна, кто-то дремал за партой, уткнувшись в руки. Сенсей поднял ладонь, призывая к тишине. — У нас сегодня новый ученик. Поприветствуйте его, пожалуйста. Класс затих. Ёшики встал у доски, чувствуя, как под ним дрожит воздух и немного колени. Он поклонился — низко, как учили. Слова застряли в горле и он шумно втянул воздух, роняя их из себя через силу: — Меня зовут Цудзинака Ёшики. Мы недавно переехали из Токио. Я… Пожалуйста, позаботьтесь обо мне. Сразу после поклона поползли шепотки. Кто-то с задней парты хмыкнул: — Токио? Наверное, там у вас небоскрёбы вместо деревьев! — А у вас там школы большие, да? — Городской, значит... Сенсей потер переносицу под очками, прося тишины и показал на свободное место у окна. Ёшики прошёл к парте, чувствуя на себе взгляды. Пока он садился, кто-то с другой стороны тихо сказал «Привет». Он не сразу понял, кому это, но всё равно притворился, будто не услышал. Шум постепенно вернулся. Класс снова зажил своей обычной жизнью, но теперь где-то на периферии внимания у всех был он — новенький. Ёшики достал пенал, сделал вид, что записывает что-то в тетрадь, хотя не слушал урок. Воздух казался густым от чужих голосов. Где-то сбоку кто-то тихо засмеялся, и он инстинктивно вжал голову в плечи. Первые несколько перемен прошли как в тумане. Пару раз к Ёшики подходили — спрашивали, как в Токио, есть ли там «настоящее метро», чем он увлекается, а потом, не дождавшись длинного ответа, быстро убегали обратно к своим компаниям. Он снова опустил глаза на парту, наблюдая, как солнечный блик ползёт по её поверхности, и подумал, что, кажется, всё повторяется. Здесь, в глубинке, будет точно так же: разговоры мимо, взгляды вскользь, и это ощущение, что ты стоишь в центре комнаты, но тебя никто не видит. Он машинально теребил подол рубашки, сминая ткань между пальцами. В груди что-то стягивалось, дыхание становилось кротким. «Не обращай внимания. Просто день такой. Просто новый класс», — пытался он успокоить себя, но слова в голове звучали пусто. Ёшики опустил голову ещё ниже, челка упала на глаза. Всё вокруг расплылось в тихий, монотонный шум: чужие голоса, скрип стула, щёлканье ручек. Хотелось домой, в свою старую комнату со звездочками на потолке, ныкнуться под тяжелое одеяло, и чтобы все наконец затихло, перестало шуметь и давить на плечи. И вдруг этот гул разорвал чей-то звонкий, немного тянущийся голос, прямо над ним: — Эй. Ёшики дёрнулся, поднял взгляд и на мгновение ослеп. В лицо ударил солнечный луч, отражённый от окна, а за ним тёплый силуэт. Он прищурился, моргнул несколько раз, пока не смог рассмотреть: перед ним стоял одноклассник, чуть выше ростом, с растрёпанными волосами, которые сияли на свету. Он улыбался широко, так, будто просто не мог иначе, и эта улыбка сразу сбивала с толку — такая открытая, будто вся для него. Он склонил голову на бок, и тогда Ёшики заметил, как из чуть приподнятых уголков губ виднелись, обнажаясь, два белоснежных острых клычка. Он протянул руку, чуть наклонившись вперёд. — Я — Индо Хикару, — сказал он просто. — Давай дружить? Ёшики моргнул. Он не был уверен, что расслышал правильно. Все слова вдруг растаяли, и осталась только эта протянутая ладонь — не требовательная, не навязчивая, просто открытая. Ёшики уставился на неё, как будто не зная, что с этим делать. Тупняк сошел с него лишь по прошествии целой минуты, пока он не понял, что его одноклассник все ещё стоит и ждет, не отступая. Он растерянно потянулся, пожал руку: тёплую, чуть шершавую ладонь. Хикару снова улыбнулся, будто это было именно то, чего он и ждал. — Тогда решено, — сказал он легко. — После уроков покажу тебе кое-что. Ёшики не успел спросить, что именно, как прогремел звонок и класс наполнился движением. Но даже когда учитель начал урок и всё вокруг снова стало обычным и шумным, он всё ещё чувствовал в пальцах тепло чужой руки: будто там, внутри кожи, всё ещё держался свет.

***

У Хикару имя записывается как «свет», у него ярко-голубые глаза, россыпь едва заметных веснушек по скулам, немного шепелявая речь, а ещё такой заливистый смех, что заостренные кончики длинных клыков блестят на солнце, и Ёшики просто физически не может не улыбаться под его лучами. Ему совсем недавно исполнилось девять, и у них разница в год и один месяц. Хикару ходит в спортивный клуб, любит играть в Gravity Daze на свежеподаренной отцом PS Vita, его матушка потрясающе готовит карри, и это то немногое, что Ёшики успевает узнать о своем однокласснике. После уроков Хикару тянет Ёшики за рукав — “Пошли, покажу!” — и они вываливаются на улицу, где воздух свежий, с запахом нагретой земли и далёкого дыма. Хикару болтает без умолку, показывает короткие пути через заросли, пока под ногами шуршат кусты, и ведёт к старому мостику над ручьём, где вода журчит, искрясь в лучах заходящего солнца. Они сидят на краю, болтают ногами, Хикару кидает камешки в воду, плеск разносится эхом, и Ёшики впервые за день чувствует, как напряжение в плечах тает. Ему даже и говорить ничего не нужно, потому что Хикару смеётся сразу за двоих, тараторит без пауз, рассказывает байки про школу, про реку, в которой купаются летом, и мир кажется не таким серым, а тёплым, как протянутая ладонь. Его словно совсем не смущает тишина со стороны Ёшики, как будто ему вполне достаточно одного лишь его присутствия рядом, просто чтобы наконец хоть на кого-то вывалить все накопленное. — Слушай, Ёшики, ты в “Final Fantasy VII” играл? — щебечет Хикару, кидая очередной камешек. Плеск разносится, как хлопок. — Клауд — это же легенда! С его мечом, хмурым видом, как он там Сефирота валит в конце… Я вчера всю ночь перепроходил, аж глаза болят! Ёшики опускает взгляд на свои ладони, теребя пальцами край рубашки, и вдруг тихо отвечает, голос еле слышен над журчанием воды: — …А мне Зак нравится. Он… крутой. Он берёт плоский камешек с края мостика и отправляет его в полёт. Тот плюхается раз, и тонет. Хикару замирает, косится на его профиль с внимательным любопытством, вглядываясь в сгорбленный силуэт: родинки на щеке, падающая на глаза чёлка, тонкие руки, что кидают камушки с лёгкой неуклюжестью. Усмехается широко, обнажая клычки: — Смотри, как надо. Ща тебя научу пускать блинчики по воде, а то твои как бабушкины лепёшки тонут. Хикару вскакивает, берет Ёшики за запястье — хватка тёплая, цепкая — и показывает ему все на пальцах: “Держи плоско, как блин, кидай под углом, с поворотом кисти — раз-два!”. Ёшики не замечает, как сам втекает в диалог: пробует, фыркает, когда не выходит: “Да ну, не получается…”, а Хикару хохочет, поправляет руку: “Ещё раз, вот так!”. Груда камушков кончается, и им приходится спуститься с мостика к реке. Хикару показывает, какие выбирать: плоские, гладкие. “Видишь, этот — идеальный, как тарелка!”. Они шастают по берегу, вода плещет у ботинок, Ёшики хмыкает: “Тонкий слишком, сломается…”. На седьмой попытке у него наконец получается: камушек отскакивает аж целых два раза, рисуя дугу по воде. Он тихо улыбается, радуясь этой маленькой победе, глаза теплеют. А вот Хикару реагирует так ярко, будто Ёшики поставил мировой рекорд: восторженно визжит, подпрыгивает на месте, вешается на него, обхватывая за плечи: “Йе-е-е! Гений! Ёшики, ты монстр!” Ёшики возмущается в голос: “Придурок!”, толкает его и они уходят по колено в воду, обувь намокает, штаны цепляют брызги, река холодная, бурлит у ног. Он недовольно сопит, выуживая ногу из ила: “Всё, из-за тебя мокрые теперь!”, Хикару смеётся, потирая затылок, извиняясь: “Прости, прости, но круто же вышло!”. Ёшики быстро обнаруживает, что вообще не может заставить себя разозлиться, только ворчит для вида, краснея, и они вылезают на берег, отряхиваясь, хихикая над мокрыми носками. Хикару ведёт Ёшики дальше по тропинке, петляющей через заросли, оставив речку позади — “Сейчас покажу тебе свою секретную базу, не отставай!” — и они выходят к небольшой старой пристройке, спрятанной в тени раскидистых деревьев, с покосившейся дырявой крышей, обвитой плющом, и стенами, покрытыми облупившейся краской. Дверь — потрёпанная фанера, внутри полутьма, пахнущая пылью и старым картоном. Ёшики тихо ворчит, оглядываясь: — Не такая уж она тайная, если ты сюда меня привёл. Хикару хитро улыбается и подмигивает: — Ну ты же никому не расскажешь. Ёшики алеет в скулах, отводит взгляд и рассматривает детские рисунки на стенах — кривые монстры, ракеты, лица с огромными глазами, нацарапанные маркерами и мелками. Обувь они оставляют сушиться на улице под солнцем, а сами заходят внутрь, садятся на расстеленный картон, пыльный, но мягкий, с пачками старых журналов и пустыми банками из-под газировки. Хикару оглядывается, ухмыляется: — Приставка разрядилась, фигня, давай нарисуем! Вот тут, на стене, свою локацию можно сделать — с трубами, монетами, как в Super Mario Bros! Можем вместе играть, представь: я — Марио, ты — Луиджи, прыгаем по уровням! Он хватает маркер из кучи хлама, рисует кривую трубу, монетки-кружки. Ёшики смотрит, как его рука летает по штукатурке, и тихо хмыкает: — А если Гумпу добавим? Он смешной… Хикару восторженно кивает: — О да! И его под трубой, ща раздавим! Они рисуют по очереди: Ёшики добавляет робкие детали, Хикару размахивает маркером, как мечом, тараторя без умолка. Ёшики наблюдает за ним — за растрёпанными волосами, искрящимися глазами — и вдруг тихо спрашивает, голос еле слышен в пыльной тишине: — А ты… часто один здесь играешь, да? Хикару вздрагивает, будто слова ударили прямо в цель, маркер замирает в руке, но он тут же фыркает: — Чтооо? Один? Вот ещё! Пауза виснет, тяжёлая, Ёшики смотрит в пол, Хикару ковыряет картон пальцем, и наконец фыркает громче: — Да у меня вообще куча друзей! В сто раз больше, чем у тебя! Ёшики тихо выдыхает, уткнувшись носом в поджатые к груди коленки, едва слышно шелестит в ответ: — Тогда получается, что у тебя их ноль. Хикару клонит голову на бок, непонимающе моргнув: — Ась? — Если ноль умножить на сто — будет ноль, — поясняет Ёшики, не поднимая глаз, щёки красные, но в голосе лёгкая усмешка. Хикару замирает, потом хохочет — звонко, от души, падает на картон, держась за живот: — Ха! Логика уровня босса! Ладно, сдаюсь, может, и ноль… Но теперь-то у меня один есть — ты! Ёшики тычет его в плечо, глаза блестят: — А у тебя..? Тоже ноль был? — Ага. Хикару кивает, подсаживается ближе, толкает локтем: — Тогда решено: отныне мы друзья. Лучшие! Два нуля — это уже пара, ха? Никому не скажем про базу, будем только мы вдвоём. Ёшики улыбается тихо, кивает: — Договорились. Перед тем, как попрощаться, они обмениваются номерами, столкнув свои старенькие раскладушки — с поцарапанными корпусами, стёртыми кнопками. У Хикару задняя крышка вся в наклейках и болтается брелок с мультяшкой. Он шутливо приговаривает, что теперь Ёшики обязан писать каждый день. Тот лишь неловко улыбается и молчит, уткнувшись взглядом в экран, где горят цифры его нового друга.

***

Вечером на кухне светло — лампа под потолком разливает уютный жёлтый свет по столу, застеленный выцветшей клеёнкой в мелкий цветочек. В чашках пресный, слипшийся рис, рядом — ужин, который отец посильно пытался приготовить: чуть подгоревшая рыба, овощи, разваренные в кашу, но Ёшики не жалуется, послушно жуёт, палочки скребут по тарелке. Тошинори-сан сидит напротив, ест молча, но глаза его то и дело скользят к сыну — с надеждой и усталым теплом. — Пап, — вдруг говорит Ёшики, отложив палочки, — я… завёл друга. В школе. Отец замирает, рука с чашкой застывает в воздухе, и улыбается — широко, искренне, морщины вокруг глаз немного разглаживаются, как будто годы отступили. Он ставит чашку на стол, от которой отражается свет, и его голос теплеет: — Правда? Рад за тебя, Ёшики. Кто это? Как зовут? Ёшики улыбается себе под нос, уголок его рта дёргается. Воспоминание о Хикару — его ладони, смехе у ручья — греет изнутри, словно чай. — Хикару. Индо Хикару. Улыбка отца держится, но он на секунду замирает. Взгляд становится задумчивым, словно фамилия кольнула память — знакомая, старая, как скрип половиц в доме. Он моргает, отводит глаза к окну, за которым сгущается ночь, и говорит тихо, с лёгкой паузой: — Вот как… Индо, значит…

***

Ёшики до последнего не верит в свое счастье, а от того пытается убедить себя в том, что вся эта дружба затянется ненадолго, до тех пор, пока Хикару не прочухает, что связался со скучным и забитым тихоней без каких-либо особых талантов и интересов. Однако, вопреки всему, Хикару стабильно каждый день плюхается к нему за парту на перемене, провожает до станции после школы со своим привычным «ну давай подвезу тебя сегодня на велике, а? Мне ж не сложно», и строчит ему пачками смс по вечерам. Ёшики просто не понимает, чем он мог заинтересовать такого человека, как Хикару, что в принципе тот нашел в нем, если в Ёшики ничего нет. Наверняка все это продержится лишь до тех пор, пока на нем висит этот флер «новенького из большого города», а дальше все станет как и всегда. Но проходит ещё одна неделя, за ней вторая, потом третья, а Хикару даже и не думает отдаляться. Под конец четвертой со старта их дружбы, Хикару чуть ли не силком затаскивает Ёшики к себе в гости, а то “сколько можно тянуть, Ёши, пошли уже!”, с той своей неугомонной ухмылкой, что не терпит возражений. Ёшики отнекивается чисто для вида, бурчит что-то про “не хочу мешать” и “в другой раз”, заранее смирившись, что он точно никому не понравится: чужак из Токио, тихий, сгорбленный, с паническим страхом смотреть людям в глаза. Но Хикару не слушает все его вялые отнекивания, тащит за рукав, и Ёшики сдаётся, проглатывая застрявшее в горле от волнения и неловкости сердце. Дом Индо приветливо встречает их запахом старых половиц, нагретых солнцем, пышным садом с заднего двора — цветы, трава, лёгкие стрекот ранних цикад — и апельсиновой кожурой в воздухе, свежей, цитрусовой, как будто кто-то только что чистил фрукты. С кухни доносится аромат чего-то сытного и пряного — мисо, имбирь, тушёное мясо с овощами — и вслед оттуда голос госпожи Индо, тёплый, домашний: — Хикару, это ты вернулся? Ёшики втягивает голову в плечи, краснеет до заостренных кончиков ушей, старается пошустрее скинуть кеды на порожек генкана, ноги путаются в шнурках, когда Хикару уже хватает его за запястье, тянет в дом, пальцы горячие, цепкие. — Мам, я с другом! Мы поиграем у меня в комнате, позови, как ужин будет готов! От таких новостей на кухне что-то падает — тарелка? ложка? — и удивлённый голос долетает уже им в спины: “Друг?!”. Хикару втаскивает Ёшики в свою комнату и дверь сёдзи хлопает, отрезая их от мира. Комната большая и просторная, окна открывают вид на пышный сад — зелень, бабочки, лёгкий шелест листьев, на полу расстелен футон, смятый, с подушками в углу, и всё пребывает в небольшом хаосе: то тут, то там валяются диски с играми и фильмами, томики манги вперемешку с учебниками, карандаши и фломастеры, чипсы, постеры на стенах — аниме, фильмы, рок-группы. Пахнет почему-то как в кинотеатре — сладкой карамелью, попкорном, с лёгкой ноткой апельсина от дома, и Ёшики моргает, глубоко вдыхая: уютно, хаотично, живо. Не то, что его пустая комната. Хикару плюхается на татами, скрестив ноги, подманивает Ёшики к себе: “Садись, не стой столбом!”, и вытаскивает приставку - старенькую PlayStation 2, подключённую к маленькому телеку, с проводами в клубках и дисками в коробках. — Давай зарубимся! — ухмыляется он, перебирая игры. — Выбирай: “Final Fantasy X” — там эпик, магия, боссы огромные, ну сам наверняка знаешь, или “Tekken 5” — подерёмся в файтинге, я тебя уделаю? А если хочешь кооп, то “Resident Evil 4” — зомби, экшн, Леон крутой, как в кино! Ёшики колеблется, садится рядом, колени касаются татами, и тянется к диску “Tekken” — файтинг проще, чтобы не растеряться — а Хикару вставляет его, жмёт “старт”, и экран оживает, музыка гремит, кнопки клацают под пальцами, смех Хикару в комнате эхом отражается от стен, резонирует под потолком и возвращается к ним. Ёшики тихо улыбается себе под челку. Хикару выбрал своего любимца, Джина Казаму, с его молниеносными ударами, а Ёшики взял Эдди Гордо, капоэйристу с акробатическими приёмами, потому что “выглядит круто”. Сначала Ёшики сидит тихо, сосредоточенно жмёт кнопки, комбо выходят кривыми, он хмурится, губы сжаты, а Хикару уже орёт от восторга, когда его Джин комбоит противника в полёте: — Ха! Видел? Это “Hell’s Gate”! Ты труп, Ёши! Ёшики кивает, не отвечая, но постепенно раскаляется: после третьей слитой катки фыркает, толкает Хикару локтем: — Эй, нечестно, ты спамишь одним приёмом! Давай заново, я тебя сейчас уделаю! Хикару хохочет, глаза искрятся, они спорят горячо, как третьеклассники, коими и являются: “Твой Эдди — лузер, он даже не бьёт нормально!”, “Заткнись, твой Джин читер, смотри, как я его!”. Кнопки клацают лихорадочно, экран мигает, они толкаются плечами, пихаются коленями, смех перекрывает музыку игры, Хикару валится на татами, держась за живот, Ёшики краснеет, но тоже хихикает, пальцы болят от контроллера. Они бесятся, потеют, кричат “Го-о-ол!” после выигрыша, и только звонкий голос Юки-сан с кухни обрывает: — Мальчики, ужин готов! Хикару, зови друга! Хикару вскакивает, Ёшики замирает, коленки подгибаются от страха, сердце колотится испуганной птахой. Он выглядывает из-за поворота, прячась за углом, и видит невысокую женщину в переднике, с трогательными веснушками на носу и щеках, глаза тёплые, как осеннее солнце. Она стоит у стола, и Ёшики боится войти, словно не может сам, как нечисть, что ждёт приглашения, вжимаясь в стену, пока Хикару не тянет его за руку. Юки-сан не пускает его за стол, пока не покрутит со всех сторон — хватает за плечи, поворачивает, прищуривается: “Ой, какой щуплый! Исхудалый совсем, как сиротка какая-то, в Токио что, не кормят?”, мнёт ему щёки пальцами, тёплыми, пахнущими специями, обмазывает по ним своим запахом — пряным, как карри с куркумой, немного сладковатым, материнским, уютным, как объятия. Хикару ворчит, краснея: “Мама! Ну не пугай ты его!! Отпусти, он не кукла!”. Ёшики вжимает голову в плечи, бормочет тихо: “Вовсе… меня не пугают…”, хотя сердце его явно не на месте, стучит в горле, но Юки-сан не унимается — чуть ли не в рот ему залезает, осматривая ровный ряд зубов, с крохотными, едва заострившимися клыками, принюхивается близко, носом к щеке: “Зубки ровные, хорошие, но клычки ещё малыши… А запах-то совсем слабый, не пойму даже, кто ты у нас такой…”, треплет по волосам, взъерошивает чёлку, и только потом отпускает, румяного, обтисканного, с её запахом на коже. Ёшики страшно неловко: даже его мама в хорошем настроении так не обхаживала, а тут чужая, ладони тёплые, глаза очень добрые, и он краснеет до ушей, садится за стол, притихнув. Хикару плюхается рядом, болтает ногами под стулом, заливисто чирикает: “Мам, Ёши в Tekken отстой, но я его поднатаскаю!”, Юки-сан смеётся, постепенно накрывая стол — в тарелках дымится мисо-суп, в чашках рис, жареная рыба под румяной корочкой, овощи в соусе — но ни Хикару, ни Юки не спешат поднимать палочки: ждут, пока Ёшики устроится. Он неловко втягивается в разговор, ковыряя рис, голос тихий: — Индо-сан… спасибо за ужин. Пахнет… вкусно. Женщина улыбается, пододвигает миску: — Ешь, ешь, милый! А то Хикару вечно чипсами перебивает аппетит. Расскажи, как в Токио? Шумно там, небось? Метро гремит каждые две минуты? Ёшики кивает, краснея, коленка под столом цепляется за Хикару. Тот не отодвигается, болтает дальше: — Мам, Ёши из большого города, там небоскрёбы, как в манге! А у нас тут скучно, да, Ёши? Завтра покажу гору, там склоны крутые и вооот такие валуны есть! — Гору? — Юки-сан хмурится шутливо. — Только без глупостей, Хикару, помнишь, как в прошлом году чуть не заблудился в лесу у подножья? Ёшики-кун, а ты не слушай его, он вечно влипает в истории. Они болтают о школе, манге, фильмах по телевизору, палочки наконец поднимаются, пар от мисо обволакивает, и Ёшики ест, чувствуя, как тепло разливается внутри, а неловкость тает, словно сахар в чае. К разгару ужина слышно, как хлопает входная дверь, и с заливистым «Папа!» Хикару вскакивает из-за стола: стул отлетает, а сам он летит в прихожую, как вихрь. Оттуда доносится низкий бархатный смех и обрывки разговора: “Пап, ты не поверишь, кого я привёл!”. Юки-сан ворчит на сына: “Хикару, сядь, не носись!”, но это больше как привычка, в её голосе сквозит улыбка. У Ёшики снова холодеет внизу живота, палочки дрожат, он чуть не роняет кусок рыбы в суп, сердце стучит, и ему страшно, что это вторжение вот-вот разобьет осколками только что создавшийся уют. На кухню заглядывает Индо-сан — высокий, широкоплечий, со светлыми волосами, на поднятой руке которого повис Хикару, цепляясь за него, как за дерево, ноги болтаются в воздухе. Кохей посмеивается, низко, вибрация отдаётся в воздухе, опускает сына на пол мягко, как котёнка. Здоровается с Юки — наклоняется к ней, коротко, по-семейному обтирается щеками, Ёшики снова слышит слабую вибрацию между ними и опускает глаза от неловкости, краснея, уставившись в миску. Кохей начинает отвечать на вопрос супруги о том, как прошел день. “Работа как работа, Юки, сегодня тоже полный завал, ты же знаешь, но…”, и только сейчас замечает тёмный сгорбленный силуэт за столом. Он разгибается, на секунду в глазах проскальзывает тень удивления, как будто он разглядел в Ёшики чьи-то знакомые черты. Взгляд его внимательный, но тёплый, и улыбается он в точности как Хикару, уголки губ приподнимаются, и на душе у Ёшики сразу делается спокойно и тепло. Страх тает, как лёд в чае, он почему-то перестаёт бояться, выпрямляется чуть. Кохей приветствует: “Здравствуй, юный гость. Рад видеть тебя в нашем доме.” Хикару носится вокруг него, с гордостью демонстрирует нового друга, размахивая руками: “Пап, вот, это он! Мы в Tekken рубились, он почти меня уделал, но только почти!”. Кохей опускает голову к сыну, улыбается, кивает: “Да-да, помню, ты рассказывал. Как же там его…”. — Ёшики! Цудзинака Ёшики! — отвечает за них Хикару и аж светится, как будто Ёшики его личная гордость: глаза искрятся, сам он подпрыгивает на месте. Индо-сан на мгновение замирает, снова поднимает взгляд на Ёшики, и у него как будто в голове сходится два и два. Он спокойно говорит: “Цудзинака, значит? Давно я не слышал эту фамилию”. Ёшики хочет уточнить, приоткрыв рот, но тут тихо и спокойно сидевшая все это время за столом Юки-сан вдруг хлопает палочками по столу, звук резкий, как выстрел: “Ну сколько можно! Хикару, марш за стол! А ты", — палец на Кохея, — "живо мыть руки и присоединяйся к нам!”. Голос её стальной, глаза сверкают, и Ёшики понимает: милая и на первый взгляд добрая булочка оказывается женщиной со страшным характером, если её довести. Все замирают, Хикару пулей шмыгает на свой стул, а Кохей хмыкает, скрывая улыбку. Во время ужина Ёшики сидит тихо и расслабленно, как-то естественно вплетаясь в эту оживлённую тёплую беседу: Кохей рассказывает про работу в столярной мастерской, Юки поддразнивает, Хикару вставляет свои байки, а Ёшики кивает, улыбается, несмело пробует говорить. Все смеются, тепло обволакивает, как одеяло. После ужина Хикару снова пытается под шумок затащить его в комнату. “Ёши, пошли, ещё раунд!”, но ему тут же прилетает по спине скрученным полотенцем от Юки-сан: шлёп! “Наказ: вымыть за собой всю посуду!”. Хикару ойкает, дуется, но у них нет выбора и они вдвоём забираются на небольшой табурет у раковины, едва помещаясь — локти толкаются, вода плещется, Хикару обиженно сопит и ворчит: “Ненавижу мыть посуду, маман тиран!”. Ёшики улыбается исподтишка, забирая себе большую часть тарелок — молча трет губкой, пенится мыло, пар поднимается от горячей воды, и в этом простом деле, с ворчанием Хикару под боком, он чувствует себя… дома. Он засиживается у Хикару почти допоздна, забыв о времени и обо всём на свете. После посуды они снова врываются в комнату, рубятся в “Tekken”, потом переключаются на “Final Fantasy”, где Хикару комментирует каждый квест, как эпический саундтрек: “Смотри, Ёши, этот босс — чисто как в манге, ща его завалим!”. Ёшики хихикает, спорит, толкает локтем, они жуют чипсы из заначки Хикару, болтают о школе, о Токио, о том, как Хикару однажды свалился со склона, вокруг валяется манга, футон смят от их возни, и часы пролетают незаметно, солнце за окном клонится к закату. Спохватывается Ёшики внезапно, когда взгляд падает на сложенную раскладушку. “Чёрт, а ведь еще уроки!..”. Он вскакивает, суетливо обувается на порожке генкана, путается в шнурках кед, пальцы дрожат, на плече болтается рюкзак. Хикару чирикает восторженно, выскакивая следом: “Мам, пап, я ненадолго, проводить Ёшики!”. Из глубины дома ему прилетает низкий голос Кохея: “Будь осторожен!”, и они вываливаются в вечер, хлопая дверью за спиной. Они живут достаточно недалеко друг от друга — узкая улочка петляет между домами, тускло зажигаются фонари, воздух прохладный, с запахом нагретой земли — и как-то слишком быстро приходят до нужного дома, тихо скрипит калитка. Ёшики неловко топчется у неё, тянет время: поправляет рюкзак, смотрит в сторону, боится, что вся магия этого дня растает, как только Хикару уйдёт, оставив только пустую комнату и уроки. Тот светится фонариком перед ним, улыбается ярко, тепло, глаза искрятся, шумят ранние цикады в листве, солнце опускается за горизонт гор, окрашивая небо в розово-оранжевый, где-то во дворе дребезжит колокольчик фурин, мелодичный, как вздох ветра. Ёшики смотрит на него, и в груди сладко теплеет, как от чая с мёдом. Хикару кажется таким живым, своим, что хочется задержать этот миг. — Ну… тогда до завтра? — неуверенно роняет Ёшики тихим голосом, опускает взгляд в асфальт. — Ага! Встретимся в школе! И не забудь принести ту мангу, ты обещал! — Хикару подпрыгивает, тыча в него пальцем. — Эээ? Когда это я обещал?! — Ёшики краснеет, фыркая, но улыбается. Они смеются, чуть спорят: “Обещал, сегодня сказал!”, “Не говорил, ты выдумал!”, ругаются шутливо, толкаются плечами, снова мирятся и хохочут, смех эхом разносится по улице. На прощание Хикару стукается с ним кулачками — лёгкий, дружеский “буп” — и упархивает обратно вниз по улице, махая ладонью вслед. Его силуэт мелькает в полумраке, как комета. Ёшики смотрит ему в спину, пока его тень не растворяется, и проскальзывает во двор. Скрипит калитка, сердце стучит тепло, умиротворенно. В доме тихо и полутемно, как в пустой ракушке, только лампа на кухне льёт тусклый жёлтый свет, отбрасывая длинные тени на стены, где обои чуть отошли по углам, а воздух пропитан запахом остывшего чая и пыли. Ёшики скидывает обувь в генкане, глухо стукнув кедами об пол. Скользит вглубь дома босиком, пока половицы поскрипывают под ногами, и застаёт отца на кухне. Тошинори распростёрт по столу: бледный силуэт в полумраке, голова опущена на руки, сложенные на клеёнке, будто он заснул, ожидая чего-то. Его дыхание ровное, но тяжёлое, плечи сгорблены от усталости. Ёшики подходит тихо, несмело, еле слышными шагами. Его сердце стучит — боится разбудить - но и не может уйти. Лицо отца даже в расслабленном виде кажется особенно печальным: брови сведены к переносице, морщины глубже, в висках проступает седина, серебристая в свете лампы, как иней на стекле. Он вздрагивает, когда Ёшики опускает на него свою детскую ладошку — тёплую, чуть дрожащую — и блеет тихое: “Пап?.. Ты чего?”. Отец моргает, разгибается со скрипом суставов, поморщившись, потирает шею: его глаза красные, уставшие, но теплеют при виде сына. “Ёши… где задержался? Уже поздно”. Ёшики краснеет, смотрит в пол: “Был… в гостях у Хикару. Играли…”. Они неловко замолкают, словно не знают, что сказать дальше, как общаться. Повисает тяжёлая, словно дым, пауза: отец теребит край клеёнки, Ёшики ковыряет носком половицу. Наконец, он вздыхает и, не поднимая взгляд, тянет отца за рукав — ткань грубая, пропахшая стружкой — выдыхает смело: “Пап, ты ведь устал после работы? Я уже поужинал, не надо меня ждать. Иди спать”. Он чуть подталкивает отца ладошками в спину, тянет к лестнице. Отец и правда выглядит уставшим — плечи поникшие, глаза тусклые — но, будто испытав облегчение, уголок его рта дёргается в улыбке, и он кивает: “Ладно-ладно… ты прав”. Они поднимаются наверх вместе: под ними скрипит лестница, шаги синхронные, но тихие. Они расходятся по комнатам, пожелав друг другу спокойной ночи — слова простые, но тёплые, как редкий мостик. Ёшики ныряется к себе, скидывает рюкзак у двери: тот падает с глухим стуком, манга вываливается на пол, и проходит мимо стола, не зажигая свет. Плюхается в постель и зарывается носом в простыни — шероховатые, прохладные, пахнущие домом. В груди теплая каша, сердце колотится, как после бега, и он тихо, восторженно пищит в подушку, прижимаясь щекой: “Да… да!”, только сейчас признаваясь себе, шепотом в темноту: у него есть друг. Первый. Настоящий. Его лучший друг. Его Хикару.