Полуденный зной

Через месяц после переезда новые одноклассники окончательно прикипают к Ёшики — сначала с любопытством, как к диковинке из столицы: тянут за рукав, усаживают в круг на переменах, расспрашивают о жизни в большом городе. Он лишь краснеет, низко опуская голову, проглатывает скомканные ответы, чувствуя себя под микроскопом. Через два месяца все благополучно забывают, откуда он приехал и чем увлекается — Ёшики становится просто “тем тихим парнем с задней парты”, манга валяется в рюкзаке, разговоры о Токио угасают, как искра в сыром лесу, и Ёшики вздыхает с облегчением, сгорбившись над учебником, — незаметность как щит, уютный и безопасный. Но через три месяца всё меняется — одноклассники активно начинают задираться и подшучивать над его угрюмым, закрытым характером: “Эй, Ёшики, ты что, немой? Или альфа без голоса?”, “Смотрите, он опять в облаках витает, вот-вот заснет прямо за партой!” Девчонки то и дело окучиваются стайкой у него за тонкой спиной в углу класса, хихикают, перешёптываются, тычут локтями: “Он как призрак, даже не рычит!”, пока Ёшики отчаянно делает вид, что ничего не слышит, уставившись в тетрадь, карандаш скрипит по бумаге, пальцы белеют от хватки, внутри жжёт, но он молчит — привык, в старой школе было так же, шепотки за спиной, толчки в коридоре, обидные прозвища эхом в ушах. Однако здесь он не то чтобы в открытую изгой — его не бьют, не устраивают подлянки, не отнимают вещи, просто игнорируют с перчинкой насмешки, как мебель, что мешает, но и выкидывать жалко. А оттого и удивительней, что такой заморыш, как он — дрыщавый, бледный, с чёлкой на глазах, без запаха, без голоса, — умудрился в первый же день найти себе друга. Настоящего друга. Дверь класса хлопает с шумом и гамом — Хикару влетает вихрем, рюкзак болтается, брелок с Пикачу позвякивает, волосы растрёпаны, глаза сверкают: “Эй, вы, стая гиен, разойдитесь!” — тут же разгоняя одноклассниц, кыш-кышкая на них. Те визжат, хихикают, разлетаются по партам. Хикару плюхается напротив Ёшики, показывая язык всем вракам и шепоткам, что летят в их сторону. — Смотрите, два чудика нашли друг друга, — шипят с задней парты, девчонка с хвостиками фыркает подружкам. Хикару выпрямляется, сложив руки на груди, нахохлившись: — Да вы просто завидуете! У вас друзей — кот наплакал, а у нас — команда мечты! Ёшики краснеет, комкает уголок тетради — бумага мнётся, пальцы дрожат, — тихо бормочет, не поднимая глаз: — Зря ты им отвечаешь. Так только больше приставать будут. Хикару тут же парирует, возмущённо засопев, тычет пальцем в воздух: — А ты зря молча всё глотаешь! Они же только распаляются от твоего молчания, Ёши! Ёшики хмыкает, чёлка падает на глаза, но в груди теплеет — Хикару рядом, как щит, шумный, живой. Наверное, в каком-то смысле они оба правы: молчание защищает, но и провоцирует, а ответы жгут, но и отпугивают. Сенсей входит, звонок трезвонит, шепотки затихают, но под партой нога Хикару упрямо толкает Ёшики — “Мы их уделаем”, — одиночество тает, хоть всего и на миг. Ёшики до последнего уверен, что Хикару решил его потролить, потому что ну какой из него омега. У Хикару яркий характер, под стать его имени, он всегда в центре вихря, болтает без умолку, хохочет громче всех, заостренные клыки его на альфий манер сверкают в ухмылке, а острые когти он обкусывает с хрустом. Он самый шустрый в классе, мчится по стадиону как ветер и с гордостью сдает нормативы на уроках физры быстрее всех, пока Ёшики висит безвольной тряпочкой на перекладине турника, алея от бессилия. Сенсей подбадривает его на все лады, но толку то с этого. — Цудзинака, ну давай хотя бы один раз. Один раз — и ставлю тебе зачёт. Ёшики краснеет от натуги, перехватывает перекладину руками-макаронинами, чтобы ухватиться поудобней. За спиной снова слышатся шепотки и тихие смешки, и ладони его соскальзывают, что он вот-вот плюхнется на землю, измазав в пыли коленки. Страшно сильно хочется домой. Закрыться в своей темной комнате, тихо сидеть и не отсвечивать, не отстаивать ничего, не доказывать, и чтобы никто больше не смотрел, не ждал, не смеялся… Пальцы соскальзывают, тело проваливается вниз, но теплые руки подхватывают его над коленями, и чья-то уверенная сила толкает вверх, резко, как порыв ветра, что Ёшики заново хватается за балку и дотягивается аж до самого подбородка. Класс заливается ехидным смехом, но Хикару в раз перекрывает его своим, громким, теплым, заразительным, удерживая Ёшики над землей, как трофей. — Сенсей, а так засчитаете? — радостно чирикает он, пока Ёшики вяло трепыхается в его руках. — Пусти, — сипит на полувыдохе, а у самого сердце колотится в горле и аж коленки сводит, стоит посмотреть вниз с такой высоты. — А ты тогда не упадешь? — Не знаю. Хикару все же тянет его к земле, ойкнув и завалившись следом, стоит Ёшики разжать ладони. Они оба плюхаются в пыль, но это было не столько больно, сколько страшно. Хотя весь страх Ёшики тут же испаряется, стоит Хикару заразительно расхохотаться в голос, а Ёшики тихо подхватить следом. Сенсей лишь красноречиво закатывает глаза и авансом ставит ему зачет в планшете. С другой стороны — думает Ёшики, смывая в раковине у раздевалок пыльные разводы с ладоней — может Хикару действительно не соврал. Ну и что, если не похож. Сам Ёшики тоже не особо тянет на альфу со своим флегматичным характером и отсутвующим желанием как-либо возникать. Резцы у него нивкакую не заостряются, собственного запаха нет, да и каких-либо проявившихся инстинктов тоже. С одной стороны, оно и не удивительно, ему всего лишь десять и ещё только предстоит взрослеть. А с другой, уже в их классе есть ребята, от которых во всю веет пестрым шлейфом — сладкие, острые, горькие ноты витают в воздухе, эмоциональный фон все чаще выражается запахом, нежели словами. Ёшики не так искусен во всех этих тонкостях, притупленный в обонянии, и едва ли различает полутона с оттенками ароматов и что они там означают. А вот Хикару — совсем другое дело, и чутье у него отменное, острое до пореза. Настолько, что он уже заранее слышит по запаху, как сенсей поднимается обратно на этаж, отлучившись во время контрольной, и ставит на шухер всех раньше остальных. Класс моментально затихает, а Ёшики смотрит на него с легким благоговением. И это лишь одна из бесконечных способностей Хикару Индо, которые он подмечает в нем на третьем месяце дружбы. После школы они шатаются по улочкам, Хикару скачет по бордюрам, летит впереди, вертится юлой, а Ёшики плетется следом, ранец болтается на одном плече. Солнце печет, но не сильно — еще не каникулы, осталась целая неделя впереди, воздух теплый, пыльный, с привкусом травы. Хикару тараторит про новую мангу, которую видел в магазине, "там драконы и все такое", но Ёшики молчит, только хмыкает, потому что сегодня он наконец решается отвести Хикару к себе в гости, и в животе чешется, как от муравьев. Дом встречает их тишиной, как пустая ракушка. Дверь скрипит, когда Ёшики тянет её в сторону. Внутри полутьма, свет еле пробивается, пылинки висят в густом воздухе. Отец где-то в углу гостиной, сутулится за газетой, скованно здоровается с Хикару, но не смотрит, прячется в тени, как затворник. Хикару морщится, оглядывается — дом большой, но безжизненный, полупустые полки, на кухне пара чашек в раковине, запах пыли и чего-то горелого, как пережаренный тост. Нет цветов, нет смеха, только эхо шагов по паркету. — Ух ты, большой дом, — бормочет Хикару, но голос неловкий, будто он сам здесь лишний. Ёшики кивает и поскорее тянет его наверх по скрипучей лестнице. В комнате полутьма, шторы прикрыты, свет падает узкой полоской на кровать. Прямо на полу высокими стопками сложены книги, учебники и манга. В воздухе витает свежий запах от кондиционера для белья, но с горьким подтоном, как будто слезы и одиночество имеют вкус, металлический, вяжущий. Хикару ежится, садится на пол, ранец скидывает — дом кажется слишком большим для двоих, пустым, и ему неуютно, будто он влез в чужую шкурку. Они заваливаются играть — Ёшики включает потасканную приставку, экран вспыхивает, Хикару хватает второй джойстик, "давай в Mario Kart, я тебя сделаю!". Они гоняют, Хикару визжит, когда на скорости не вписывается в поворот. Ёшики хихикает тихо, рассевшись на постели, в груди тепло, как от чая. Хикару возится на полу, запах апельсиновой мякоти, сладкой, искрящей, мешается с горечью комнаты, и от это становится немного спокойней. — А где твоя мама? — аккуратно уточняет Хикару, как бы между делом, не отрываясь от экрана, но голос тихий, осторожный. Ёшики хмыкает, опустив джойстик на колени, облокачивается спиной на стену и поднимает взгляд в потолок, вздохнув. — Родители развелись. Мама с младшей сестрой остались жить в Токио. А мы с отцом переехали сюда. Вот и всё. Он отвечает спокойно, голос звучит ровно, но в груди все окисляется горькой нотой. Правда звучит жестко, и он не хочет признавать, что оказался не нужен своей матери, и часть семьи его просто бросила. Потому что это не совсем так, пусть именно это он и чувствует. Правда никогда не бывает мягкой, но Ёшики лишь радуется, что не обо всех вещах ему нужно говорить вслух. Хикару перебирается к нему на кровать и опускает подбородок на его острую коленку. Ёшики замирает, смотрит вниз — Хикару морщится, но не отстраняется, просто лежит так, теплый, дышащий. Запах горечи в комнате усиливается, но теперь с цитрусовым подтоном — от Хикару, и Ёшики гладит его по волосам, неловко и несмело, пальцы дрожат. — Извини, — бормочет Хикару, не поднимая глаз. — Не хотел лезть. Ёшики качает головой, хмыкает тихо. — Нормально. Просто… так вышло. Они молчат, экран мигает, Марио мчится по трассе, но никто не играет. Хикару моргает, подбородок все еще на коленке Ёшики. Он ерзает, дергает носком — раз, два, — не может усидеть секунду, пальцы барабанят по матрасу, приглушенный стук-стук, как дождь по крыше. — Ну я, типа… — бормочет он, пытаясь начать новую тему, и не отстраняется, наоборот, прижимается ближе, щека проезжается по ткани школьных брюк. — Я думал... ну, типа… странно, да? У меня тоже иногда странно бывает, когда папа на работе допоздна, и мама ворчит, что дом пустой. Но у тебя... — он оглядывается, нос морщится, вдыхает воздух, пытаясь разобрать его по нотам — горечь отдает, как от гвоздики или вязкого эвкалиптового сока. — Как будто здесь... эхо какое-то. Большое и тихое. Ёшики хмыкает, краснеет, толкает его коленкой в грудь — не сильно, шутливо, но Хикару ойкает, хихикает, откидывается назад, но сразу же подползает ближе, ища тепла. — Не ной, — ворчит Ёшики, но уголок рта дергается в улыбке. — Давай лучше ещё поиграем. Хикару подпрыгивает, как пружина, — энергия брызжет, он не может просто встать, обязательно крутанется, толкнет Ёшики плечом, засмеется звонко, эхо разносится по комнате. Джойстики в руках, экран вспыхивает — машинки ревут, Хикару жмет кнопки яростно, дергает локтем, постукивает пальцами по корпусу, грызет ноготь на большом пальце, когда проигрывает. — Ааа, ты жульничаешь! — визжит он, когда Ёшики обгоняет, толкает его бедром, они падают в кучу на постель, хохочут, перекатываются. Ёшики фыркает, отталкивает его, но не сильно, руки цепляются за рукава. — Сам жульничаешь, — бормочет он, краснея, но смеется, глаза блестят. Хикару наваливается сверху, щекочет, пальцы скользят по бокам, Ёшики верещит, дергается, но отвечает — тычет в ребра, они возятся, толкаются, смеются, пока не затихают, запыхавшиеся, щеки горят. Хикару растягивается на нем, уткнувшись острым подбородком в выпирающие ребра, Ёшики не сопротивляется, откинув голову назад и уставившись в потолок. Дышит глубоко и медленно, ладонь тянется в светлые волосы, пушистые, мягкие, как будто именно там ей и самое место. Хикару радостно уркает, состроив донельзя довольную рожу, Ёшики фыркает и закрывает глаза. От тепла чужого тела и ему самому делается немного теплее, сердце стучит часто и гулко, улыбка едва заметно приподнимает уголки рта. Хочется просто и дальше так валяться, забив на все, но время уже под вечер, и по хорошему им надо сесть за домашку, потому что у Хикару проблемы с итоговыми оценками за триместр, финальные тесты уже на днях, а Ёшики обещал Юки-сан, что подтянет его. Он разрешает себе ещё немного задержаться в чужом тепле, пальцы мягко утопают в светлых волосах, другая рука теребит рукав рубашки. Он тяжело вздыхает, словно ему не десять, а уже далеко за семьдесят, разлепляет веки, потормошив Хикару, которого тоже разморило после их задорной возни. Ёшики приносит из соседней комнаты ещё один стул, снова вздыхает, раскрывая тетради и учебники. Он старательно выводит иероглифы, брови домиком, сосредоточен, как будто весь мир зависит от этих задач. Хикару плюхается рядом, но через минуту отвлекается — поднимает из стопки с пола мангу «Кошачья равнина», бегло листает, хихикает над картинками с котами-самураями, дергает коленкой — вверх-вниз, стучит носком по ножке стола, грызет ноготь, ерзает. — Эй, давай делать, — ворчит Ёшики, толкая его локтем, но мягко, без злости. — А то сенсей опять ругаться будет. Хикару фыркает, откидывается назад, но через секунду опять шарится — постукивает карандашом по столу, та-та-та, как барабанный ритм, вертит в пальцах ластик, кидает его в воздух, ловит — раз, два, — не может усидеть секунду, энергия бурлит, как газировка в бутылке. — Скучнооо, — ноет он, опять растянувшись на кровати Ёшики, пока тот все еще сидит за столом. Ноги болтаются, носок дергается, пальцы комкают простыню. — Ёши, ну пошли на улицу, а? Или давай еще поиграем. Домашка подождет, она никуда не убежит. Ёшики вздыхает, качает головой — Хикару как вихрь, не остановить. Комната постепенно оживает от его энергии, горечь рассеивается, остается только тепло, как от солнца через окно. Ёшики пишет, но внутри сладко, как от конфеты, которую не хочется есть одному. Хикару наблюдает за ним, всматриваясь в ссутуленный профиль, фыркает, откладывает мангу, перекатывается на спину, потянув к себе учебник. Он пытается читать задание на английском вслух, но коряво, с акцентом, специально коверкает. — "What... is... your... name?" — тянет он, фыркая. — Че за фигня? Мое имя — Хикару, дурацкое задание. Он отвлекается опять, тянется теперь уже к стопке книг на полу — они как и все остальные книги так и валяются, потому что отец собирался прибить полки и забыл, а Ёшики не хочет его беспокоить лишний раз напоминанием. Хикару копается, выуживая уже вместо манги энциклопедию насекомых, листает, скривив мосю. — Иу, жуки такие противные! Ёши, зачем тебе эта книга, они ведь даже на картинках выглядят стремно. — А мне нравятся. Ёшики отвечает, не отвлекаясь от задачи, карандаш двигается ровно, сосредоточенно, плечи сгорблены, как у старичка за книгой. — Странный ты, — фыркает беззлобно. Тишина длится ровно одну минуту, а потом Хикару снова канючит, откинув книгу, перекатывается обратно на живот, страницы учебника сминаются. — Ну зачем этот английский? На кой черт? В Японии никто на нем не говорит! Только в кино, и то с субтитрами. Дурацкое все, бесполезное! Он ноет, голос тянется, ноги болтаются, пинают воздух. Ёшики морщится, но не злится — привык уже. — Делай, — бормочет он. — А то уже не сенсей, а твоя матушка будет ругаться. А вот это уже реально страшная угроза, и Хикару так и быть, делает ещё одну попытку засесть за домашку, пыхтит, пытается написать ответ, но карандаш ломается, он фыркает, кидает его, тянется за мангой опять. — Не могу! Скучно! Давай лучше поиграем еще, а? Или перекусим чего, я есть хочу! Ёшики вздыхает глубже, откладывает тетрадь, встает, подсаживается к нему на кровать. С умным видом заучки поправляет невидимые очки, смотрит строго. — Смотри, вот так: "My name is Yoshiki." Просто. Повтори. Хикару хихикает, подкалывает: — Ботан! Ты как сенсей, серьезный такой. А ну-ка, повтори: "Yoshi is cool!" Ёшики ворчит, краснеет чуть, но становится строже, серьезней — укрощает капризный пыл Хикару взглядом, как учитель класс. — Хватит дурачиться. В этот раз делать за тебя домашку я не буду. Хикару фыркает, но затихает, ерзает ближе, плечом к плечу. Они вместе перебираются обратно за стол, склонившись над тетрадью, Ёшики объясняет тихо, водит пальцем по строчкам, Хикару ноет и ещё немного капризничает, но пишет, пыхтит тихо от сосредоточенности. Комната наполняется скрипом карандаша, шепотом, и горечь в воздухе тает окончательно, заменяется теплом — как от чая с медом. Они делают домашку вместе, не спеша, и вечер тянется, уютный, свой.

***

Госпожа Юки кажется всерьез вознамерилась взяться за воспитание ещё одного ребенка, иначе Ёшики просто не понимает, почему каждый поход к Хикару в гости заканчивается тем, что их обоих запрягают делами по дому, а затем откармливают с таким усилием, будто заранее готовят к голодной зиме. Ёшики не в праве возмущаться, да и не то, чтобы ему особо хочется. Тайные познания, как правильно отстирывать следы травы на одежде, какой режим в стиралке для чего нужен, или как варить рис так, чтобы он не слипался — записывает чуть ли не в блокнотик, за ужинами все покладисто съедает, даже когда не лезет, а ему уже накладывают ещё одну порцию. В целом Ёшики был готов убираться и посильно помогать хоть вечность, лишь бы иметь возможность и дальше тянуться за чужой рукой, теплой и мягкой, пропахшей специями и сушенными фруктами, с такой охотой и трепетом, будто в жизни не знавал материнской ласки. Подозрения, что их родители уже давно знакомы, подтверждаются под конец очередного ужина. Завтра последний учебный день перед летними каникулами, и они вроде как празднуют окончание триместра, который Хикару с горем пополам закрыл на «удовлетворительно», и, ну, это правда повод для праздника, учитывая, какими усилиями им это далось. Стол ломится от блюд, аромат имбиря, чеснока и мяса манит, рис белеет в чашках, а госпожа Юки чуть ли не сияет, разливая им чай, то нахваливая сына за приложенные силы и труды, то ругая на чем свет стоит, обещая оставить без подарков на праздники, если он не подтянется в учебе. Кохей тихо смеется, согласно поддакивая супруге, а сам незаметно подмигивает Хикару. — А Ёшики-кун, ты-то как? Твой триместр? Ёшики тихо отвечает, смущенно улыбаясь в тарелку — домашние гёдза Юки-сан дымятся в ней, сочные, хрустящие. — …Ммм. Триместр… нормально прошел. Хикару хохочет, болтая ногой под столом и цепляется за его коленку: — Пап, Ёши гений! Он вообще самый умный в потоке, только почему-то все время скромничает и отказывается у доски отвечать! Ему сенсеи постоянно ставят за это неут и оставляют в классе после урока, хотя он все знает! А я потом сижу, блин, жду его! А ещё… — и начинается заливистое чириканье и привычное бла-бла-бла, поток которого иссякает лишь через пару минут, стоит Хикару выпустить все дыхание и запыхаться. Ёшики молча уплетает домашние гёдза с такой охотой — тесто лопается во рту, фарш тает на языке с ноткой специй, — что тарелка пустеет мигом, и он сам несмело просит добавки, отчаянно краснея и переступая через свою зажатость: «Можно… ещё..?» Но Юки-сан качает головой с таким виноватым выражением лица, что Ёшики тут же становится стыдно, и краска обжигаем ему кончики ушей: — Прости, детка, но это все, что было. Хикару их очень любит, почти всё умял. Будешь онигири с тунцом? Ещё остались, вот, держи, не стесняйся. Ёшики тут же машет перед собой ручками-макаронинами, отнекиваясь и заикаясь от смущения: — Н-нет, не надо… Я… благодарю… — уже кладет палочки в пустую тарелку, собираясь сложить ладошки в намасте, кланяясь над столом: «Арига… то го… за се…», голос дрожит от благодарности. Но тут замечает, что в его тарелке, как по какой-то магии, появляются ещё два гёдза — целые, парящиеся, с каплей соуса сбоку. Он пораженно таращится на них, моргает, не веря, затем поднимает взгляд на Хикару — тот упорно делает вид, что его очень заинтересовал рисунок на паркете, ковыряет палочками остатки риса, но пытается незаметно скосить глаза в сторону Ёшики. Видит, что тот смотрит, тут же отворачивается, но улыбка сама расползается по лицу — широкая, ужасно довольная, кончики клыков выглядывают, блестнув, глаза сверкают. Ёшики краснеет так сильно, что жар стекает от лица ему на шею, он молча пихает Хикару локтем в бок, тот пихается в ответ, шипя сквозь смех: “Ешь давай, дурак!”, и Ёшики низко склоняется над тарелкой, улыбается так счастливо, как действительно самый последний дурак — уголки губ дрожат, тепло в груди разливается, как от чая с молоком и медом. В самый разгар беседы в дверь негромко стучат, и госпожа Юки, вытирая руки о полотенце, направляется в прихожую. Через мгновение в проеме кухни появляется фигура Цудзинаки Тошинори — высокий, чуть сутулый, в рабочей рубашке, с усталостью в глазах и извиняющейся улыбкой. Ёшики подается вперед на стуле, будто готовясь в любую секунду встать. В груди успевает кольнуть и стягивает — мгновенная, детская паника, что отец пришёл забрать его домой. Но нет. Кохей-сан, поднявшийся из-за стола, расплывается в широкой улыбке и хлопает Тошинори по плечу так, будто видит старого друга после долгих лет. — Цудзинака? Да ты совсем не изменился! — Индо… — отец Ёшики улыбается чуть осторожно, — с каких это пор тебя занесло обратно в эти края? — С тех самых, как и тебя, выходит! — смеётся Кохей, уже жестом приглашая его на веранду. — Пошли, поговорим как старые добрые, пока дети не разбежались. Они уходят в сторону открытых створок, и вечерний воздух с запахом сада и рисовых полей вливается в комнату. Ёшики ошарашено переглядывается с Хикару. Тот таращит глаза и молча передаёт ему через мимику весь спектр эмоций: «Чувак. Сам. В шоке.» Вообще, сразу после ужина у них был план улизнуть под шумок в лес, к подножью горы, где на склоне растёт огромная сосна и можно хохотать и орать в кроны деревьев, пока не сорвёшь голос. Но госпожа Юки вовремя перехватывает их, как кошка двух котят за шкирку, и вручает им миску, губку и целую гору тарелок. Ах, точно. Хикару обречённо стонет, но без возражений яростно принимается за дело, вознамерившись победить этого босса за рекордный срок, чтобы поскорее освободиться и свинтить. Ёшики теснится рядом, фыркает от прилетающих в лицо мыльных брызг, слушая, как на веранде за раздвижными дверями слышны голоса их отцов. Мелодия насмешливого баритона Кохея перемежается низким, глухим смехом Тошинори. И чем дольше они слушают, тем больше невольно замирают. — … или помнишь, как мы срывались туда с уроков, распугивая старших? — доносится сквозь приоткрытые створки сёдзи слова Кохея. — И как они потом сами резвились с нами, словно дети малые. — Как же не помнить, — отвечает Тошинори. — Я тогда впервые подумал, что взрослые — тоже когда-то были детьми. — Мы и сейчас не особо повзрослели, — тихо усмехается Кохей. — Только дети у нас теперь такие же, как мы были. Даже дружат похожим образом. Хикару с Ёшики переглядываются, синхронно моргают. Слышно, как кто-то из мужчин откупоривает бутылку, как звякает стекло о стекло. — Знаешь, странно, — продолжает Тошинори, голос его чуть глуше. — Вернуться сюда, видеть всё таким, каким оно было… и тебя — тоже. — А я вот рад, что ты вернулся, — отзывается Кохей. — Хоть понял наконец, что не зря тогда мечтал отсюда сбежать? Иногда, чтобы по-настоящему принять место, нужно уйти. Пауза. На веранде слышен стрёкот цикад, за домом хрустит гравий — кто-то проезжает на велосипеде. Хикару шепчет, почти не двигая губами: — Наши отцы — друзья детства. Представляешь? Ёшики едва заметно кивает, глядя куда-то в раковину, где в посуде отражается блеклый свет лампы. Хикару тихо усмехается. — Может, и мы потом будем вот так всё обсуждать, сидя на веранде. — Если доживём, — отвечает Ёшики, пряча улыбку. Оба хихикают, но тут же снова стихают, прислушиваясь — как на веранде продолжается разговор, перемежаясь смехом и звоном чашек. Где-то между этими звуками, в густом летнем воздухе, рождается ощущение — будто всё это не случайность, будто история повторяется, только теперь немного иначе.

***

После классного часа они летят наперегонки по коридору, толкаются и пихают друг друга локтями у шкафчиков с обувью. Хикару хохочет, чуть не роняя ранец, когда Ёшики уворачивается от его подножки. Воздух пахнет мелом и пылью, солнечные лучи лупят через окна, рисуя полосы на полу. — А я новую игру смог нам достать, — с нотками тихого самодовольства хвастается Ёшики, открывая свой шкафчик. — Четвертую “Persona”. Будем теперь все лето проходить. — ЧТООО?! Чувак! Круто!! — Хикару подпрыгивает аж до потолка, закрутившись вокруг Ёшики юлой и затараторив. — Это ж теперь мы вообще зарубимся на полную! Еще и каникулы, сможем на ночевки друг у друга оставаться! У меня тоже скоро будет пополнение в коллекции, не поверишь, какую штуку мне… Он замолкает, потому что Ёшики замирает, уставившись в пустой шкафчик. Брови его сводятся домиком, плечи опускаются. Хикару хмурится, заглядывает через плечо — внутри ничего, только мятая бумажка в углу. Ёшики тянется за ней, разворачивает — пусто. Он сглатывает, взгляд падает вниз, будто уже знает, что и почему случилось. Хикару открывает свой шкафчик и ойкает: их кеды, его и Ёшики, свалены в кучу, шнурки связаны в тугие узлы, будто кто-то старался на совесть. На дверце болтается записка, приклеенная скотчем, кривым почерком: «Слабак и чудак — пара для собак». Хикару срывает её, рвет на кусочки, глаза вспыхивают красным, зубы скрипят, рычание вырывается из груди — низкое, злое. — Перегрызу им глотки! — пыхтит он, ногти цепляются за металл шкафчика, царапают с визгом. — Это Маки и его дебилы, я знаю! Ща найду их и… — Хикару, — тихо обрывает Ёшики, садясь на лавку. Он тянет к себе кучу обуви, начинает распутывать узлы, пальцы двигаются медленно, аккуратно. Голова низко, челка лезет в глаза. — Не надо. Это просто шутка. — Шутка?! — Хикару чуть не взрывается, раскидывая ошметки записки в стороны. — Это не шутка, это они специально! Думают, что мы… что ты… — Он запинается, краснеет от злости, топает ногой. — Да я их всех в лесу зарою! Ёшики качает головой, не поднимая взгляда. Пальцы дрожат, но он упрямо тянет шнурок, распутывает узел за узлом. — Только хуже будет, — бормочет он, голос глухой, как из-под подушки. — В старой школе тоже так было. Пройдет. Хикару пыхтит, ходит туда-сюда, кулаки сжаты, к запаху апельсиновой мякоти примешивается жгучий перц, раздражая ноздри. Он останавливается, смотрит на Ёшики, на его сгорбленную спину, на пальцы, возящиеся с узлами, и садится рядом, плечом к плечу, хватает вторую кеду. — Дай помогу, — бурчит он, голос дрожит от злости. Пальцы его тянут шнурки, он шипит, как кот. — Тупые придурки. Думают, что это смешно. Ёшики молчит, кивает. Обувь постепенно освобождается от узлов. Хикару тянется, хватает его за запястье — крепко, но не больно. — Они козлы, — говорит он, глядя в сторону, щеки розовые. — Но мы круче. Пофиг, что пишут. Мы с тобой… команда, да? Ёшики смотрит на него, долго, не мигая. В груди тепло и липко, как от конфет. Он кивает, уголок рта дергается в улыбке. — Команда, — шепчет он. Хикару фыркает, толкает его плечом, не отпуская запястье. Они надевают кеды, встают, выходят во дворик, плечом к плечу. Но спокойно уйти им так и не дают. Смешки и шепотки впиваются в спину, как комары. «Чудики», «тряпка Цудзинака», «бешеный Индо» — слова долетают обрывками, едкими, как дым. Ёшики сжимает лямку ранца, шепчет: — Пошли, не обращай внимания. Но у Хикару дергается ухо, острое, как у лисы. Он замирает, оборачивается — глаза горят, кулаки сжаты. Смех за их спинами становится громче, Маки и его шайка — трое пацанов из параллели — стоят у ворот, ухмыляются. Один, короткостриженный, сплевывает на землю, бормочет что-то про «щенка Ёшики» и «бешеного омегу». Хикару взрывается. — Что ты там вякнул?! — голосит он, шагая вперед, голос срывается на рык. Запах его бьет в нос — перец, раскаленный, острый. — Повтори, ну! Ёшики хватает его за рукав, но Хикару вырывается, глаза пылают, как угли. Маки ухмыляется, делает шаг вперед, вскинув подбородок: — Бешеный, — фыркает он. — И шавка твоя размазня полная. Что, вцепились друг в друга, как две омеги в случке, и теперь никак отлипнуть не можете? Смех за его спиной режет, как нож. Ёшики чувствует, как кровь жаром бьет в лицо, но он только сжимает кулаки, бормочет: — Хикару, не надо… Но Хикару уже не слышит. Он бросается вперед, из пальцев прорезаются когти — цепляются за воздух, зубы оскалены и стойка его как у альфы, готовая рвать. Маки отступает, но не успевает — Хикару толкает его в грудь, вспоров когтями лямки рюкзака, тот спотыкается, падает в пыль. Остальные пацаны орут, кто-то тянет Маки назад, кто-то кидает в Хикару комок земли. Ёшики рвется вперед, сердце колотится, он боится, что сейчас будет драка, настоящая, с кровью и сенсеем. — Хватит! — кричит он, втискиваясь между ними, тонкая спина загораживает друга. Хикару замирает, взгляд его упирается в сгорбленные плечи Ёшики, и глаза гаснут, красное уходит. Он фыркает, опускает голову, когти втягиваются, желание спорить и что-то кому-то доказывать враз угасает. Маки встает, отряхивается, бормочет что-то про «психов», но голос дрожит. Его шайка тянет его прочь, смешки стихают, и двор пустеет. Ёшики стоит, не оборачиваясь, ждет, пока шаги не затихнут. Потом хватает Хикару за руку, тянет за собой, срываясь на бег. В саду дома Индо тихо, пахнет свежими цветами и мокрой землей. Хикару поджимает колени к груди, опустив на них подбородок, ойкает, пытается вырвать ладонь из хватки Ёшики. Тот шикает, хмурится, деловито разглядывая его пальцы — кутикулы воспалены, кровят, ногти обгрызены до мяса. Ёшики давит в себе какой-то подсознательный инстинкт слизать корочки, только мнет его ладонь, словно это поможет. — Не слушай их. Это все глупости, — говорит он, повторяя слова Хикару из прошлого. Голос тихий, но твердый. — Но они ведь правы. Я бешеный, — хмыкает Хикару, дернув плечом. — Они так всегда. Еще с первого класса обзываются. Говорят, что я строю из себя абы-кого. — Это неправда, — хмурится Ёшики, гладя подушечкой по его запястью, успокаивающе. — Ничего ты не строишь. — Правда! — спорит Хикару, зло сопя в колени. — Сенсеи тоже так говорят, родителей вечно в школу таскают, и вообще… Он дергает ладонь, вырываясь, вякает возмущенно, но Ёшики тянет его за плечи, заваливая на бок, обхватывает тонкими веточками рук — неловко, но крепко. Скулы горят от смущения, но он действует быстрее, чем думает, потому что в груди у него клокочет злость за Хикару, чешется, как заноза. — Пусть говорят что угодно. Сказать можно всякое, — Ёшики втягивает воздух носом, утыкаясь в светлую макушку. Волосы Хикару пахнут сладким, чуть кислым, как поджаренные апельсиновые дольки в карамели. — Но это не значит, что они правы. Откуда им знать, каким ты должен быть, если они — не ты? Хикару затихает, уркает тихо, почти неслышно, прижимаясь ближе. Запах его смягчается, перец уходит, остается цитрус — теплый, как лето. Ёшики гладит его по запястью, и они сидят так, в саду, пока цикады не начинают трещать громче, а солнце не прячется за деревьями.