Полуденный зной

Я пахну как боязнь смотреть тебе в глаза

Как много лет искать слова, но так и не сказать

Пахну оголённым проводом, паникой без повода

Депрессивным городом

А ты пахнешь как спокойствие, как в голове тишина

Ты как десять часов непрерывного сна

Ты четверг, ты 16:00

Ты ромашковый чай и покой

Вечно плачу

А ты пахнешь как эти шампуни без слёз

Как забота, как дом, как способность всерьёз

И надолго любить, бесконечно любить

[Монеточка - Селфхарм]

***

В доме Индо было все так же тепло и уютно, как Ёшики помнил. Они предусмотрительно заходят в комнату Хикару через сад, боясь сейчас попасться на глаза госпожи Юки. Это выше его сил сейчас, её взгляд, её руки, её понимание. Потом. Потом он обязательно найдёт в себе слова. Но сначала нужно разобраться с тем, что происходит прямо сейчас, и хотя бы немного научиться дышать в присутствии Хикару, не теряя при этом сознание. Ёшики быстро отправляет отцу сообщение, что останется ночевать сегодня не дома, блокируя телефон до того, как успевает прочитать его ответ. Отрывает глаза от экрана и как-то неуверенно оглядывается, топчась по центру знакомой-незнакомой комнаты. Словно оказался тут совсем чужим. Всё осталось словно прежним, но при этом всё же что-то изменилось. Вещи лежат не на привычных местах, из шкафа выглядывают свежие корешки манги и спортивных журналов, на крючке висит новая пара футбольных кроссовок. Ёшики смотрит на них секунду дольше, чем нужно, отмечая, что шнурки уже заляпаны грязью, значит, носит. Жил, пока его не было. Конечно, жил, что же ещё он должен был делать. И запах. Пахнет сожалением и виной, раздавленной цитрусовой кожурой и смятыми листьями. Осенней тоской, хвойным дезодорантом и одиночеством. Ёшики втягивает воздух медленно, до самого дна лёгких, и ему становится немного плохо от того, что он распознаёт в этом запахе до боли знакомую горечь. Это я сделал с ним. Это я. — Садись уже, — говорит Хикару, кивнув на футон, и это звучит достаточно буднично, чтобы разрядить атмосферу, но Ёшики всё равно не может заставить себя сдвинуться с места. Вместо этого глотает липкий ком, низко опустив голову. Небеса ему послали благословение свыше в виде взаимной любви, а он так безжалостно разорвал её своими же когтями. Раньше ему казалось, что это было правильным решением — уйти, не тащить за собой, дать Хикару шанс двигаться дальше, без него. Теперь, стоя здесь, в горечи его комнаты, это решение выглядит просто глупым. Самым глупым из всех, что он принимал, а список у него внушительный. У него неконтролируемо начинает дергать колено, и ему жаль, до отчаяния сжатых зубов жаль. Чувство вины кислое и вяжущее на вкус, скручивается за диафрагмой и больно засасывает под ложечкой. Хикару вешает их куртки на крючок у двери, выключает верхний свет, оставив гореть лишь торшер. Комната глохнет в тишине, и Ёшики утопает в панике своего сердца. У него никак не получается посчитать, как давно его здесь не было. Хоть Хикару и простил его, протянул ладонь и дал ещё один шанс, Ёшики привычно отдается ощущению, что не достоин всего этого. Никогда не был, и вряд ли уже станет. Ему легче привычно приравнять себя к биомусору, который скорее станет маргинальной частью общества, нежели достойным партнером и гражданином страны восходящего. — Разве меня есть за что любить? — вырывается раньше, чем он успевает остановиться. Хикару медленно поворачивает голову. — Что? — Я просто, — Ёшики крепко зажмуривается, — я пытаюсь понять, зачем ты вообще стоял там. На тропе. Ждал меня. — Потому что хотел. — Но зачем… — Ёшики, — Хикару произносит его имя с такой интонацией, с которой обычно произносят хватит, подходя к нему ближе, — ты сейчас всерьёз пытаешься убедить меня, что я ошибаюсь в своих чувствах к тебе? Молчание. — Нет, — говорит Ёшики тихо. — Ну вот и порешали. В голове что-то щёлкает, и Ёшики закусывает изнутри щеку, вдруг осознав, какой же он эгоист, если берётся решать за других, что им нужно чувствовать по отношению к нему. Он знает, что Хикару любит его. Любит безусловной и искренней любовью. Любовью, что оказалась сильнее ссор и осенних бурь, сильнее этого отвратительного расставания и бесконечных месяцев молчания. И у Ёшики нет никакого права обесценивать это. Ну не могут же все вокруг меня ошибаться? — с апатичной тоской думает Ёшики, смотря Хикару прямо в глаза. Взгляд его теплее южного моря, нагретой солнцем кошачьей шерсти, парного молока перед сном, когда мучает бессонница. Уголок рта Хикару тянется в сторону, и он щурит глаза, пытаясь рассмотреть в лице Ёшики все его полускрытые микровыражения. Ёшики старается себя убедить, что тот точно ещё не научился читать его мысли. Хоть и верится уже с трудом. Хикару еще несколько секунд смотрит ему в лицо, а потом делает шаг вперед. Обхватывает Ёшики обеими руками, обнимая мягко и со вкусом растопленной карамели, приглушая в ключицах чужое желание гулко взвыть. Мысли глохнут в нежном кольце рук, и Ёшики сглатывает, как перед последним боем, когда Хикару подводит его к краю футона, усаживая в постельный кокон из одеял и подушек, забираясь под бок. Гладит по запястью, медленно забираясь под рукав рубашки, пока не натыкается на длинную полосу бугристого шрама. Ёшики слышит его прерывистый вдох у себя над ухом, откинув голову на подставленное плечо. Смотрит в потолок, никак не сопротивляясь осторожным поглаживаниям у сгиба локтя, даже не зная, какие слова могут оказаться правильными. Жизнь его к таким разговорам ещё не успела подготовить. — Мне сказали, что дело не в пробуждении, — тихо выдыхает он в темноту над ними. — В смысле, оно тут ни при чём. Я сам себя задерживал. Накручивал. Хикару молчит, лишь чуть сильнее сжимает его руку. — Так что, — продолжает Ёшики, — я просто депрессивный невротик со стрёмным диагнозом. Ничего особенного. — Ёшики. — Что? — Ты сейчас так смеёшься над собой или пытаешься меня успокоить? Пауза. — Не знаю, — честно признаётся Ёшики, моргнув. — Скорее второе. Не очень получается? — Терпимо, — говорит Хикару, чутка поморщившись. Им предстоит ещё много разговоров и нерешённых вопросов — Ёшики это понимает, укладывает этот факт в себе, как укладывают что-то тяжёлое на дальнюю полку. Они замолкают. И это тишина мягкая, как плед под ними, на который Хикару тянет его, устраиваясь под боком. Опускает свою голову на его грудь, обнимая поперек корпуса. А потом едва заметно вздрагивает. Ёшики невольно задерживает дыхание. Хикару плачет тихо и беззвучно, и Ёшики понимает это только по его участившемуся дыханию и ощущению влаги на рубашке. Чувствует его боль под своими рёбрами. Узнаёт её, потому что она одной природы с его собственной, просто с другой стороны одного разрыва. Думает, что Хикару самый сильный человек, который когда-либо был в его жизни, и даже так он умудрился сделать ему больно. Не говорит этого вслух, потому что не хватит слов, и потому что Хикару сейчас и без того наверняка слышит его — каким-то образом всегда слышит, даже когда Ёшики молчит. Смешок тихо срывается с губ. Вовсе не потому что ему смешно, а потому что иначе он заплачет тоже, а на сегодня, наверное, уже достаточно слёз. — Чё ржёшь, Саске? — бурчит Хикару, обтеревшись мокрым лицом о его рубашку. Ёшики, всё ещё нервно смеясь, зарывается носом в одуванчиковый пух его волос. — Просто вспомнил, что мы с тобой оба идиоты. — Говори за себя. — Хикару. Ты хрен знает сколько ждал на улице в темноте просто чтобы спросить, ненавижу ли я тебя. — Вообще-то я шёл за тобой из школы. Просто срезал под конец. — Ну вот. Пауза. — …Ладно, — признаёт Хикару. — Оба идиоты. Ёшики закрывает глаза. Но тут же напрягается и ёжится, стоит Хикару провести носом по его шее, медленно, осторожно пробуя воздух рядом с ним. Ёшики ворочается, пытаясь не дать ему прислушаться к своему запаху, потому что он горький, как таблетки, селфхарм и стопроцентный кортизол. — Не надо, — говорит он тихо, слабо оттягивая от себя за волосы, — я знаю, что от меня несёт. Хикару не отвечает. Вместо этого упрямо тыкается носом обратно в шею, вдыхает глубоко, намеренно долго. Ёшики чувствует, как по коже проходит нервная дрожь. — Хикару… Тот коротко лижет его шею, утробно заурчав, как будто попробовал на вкус что-то до безумия вкусное. — Ты, — говорит Хикару в его кожу с абсолютным спокойствием человека, который принял решение и не намерен его менять, — пахнешь собой. Мне нравится. — Это неправда, — Ёшики недоверчиво качает головой. — Такое не может нравиться. — Мне решать, — отвечает Хикару. Вот и всё. Ёшики замирает, прекратив сопротивляться, и думает, вот, значит, как это устроено. Вот что значит, когда тебе не нужно заслуживать. Когда тебя принимают с горьким аптечным запахом и надломленным смехом не к месту, с запоздалым признанием и рубцами на руках, с диагнозом, который ещё не стал привычным, но уже перестал казаться приговором. А ведь Хикару даже не стал уточнять, какой он у него, как будто это совсем не имеет для него значения. Ёшики закрывает глаза, впервые за долгое время позволяя себе отпустить тревогу. Сердце бьется размеренно ровно. И предстоящий день перестает ему казаться таким безнадежным.

***

Они суетятся с самого утра, поднявшись в несусветную рань, потому что сегодня Рождество, и нужно ещё успеть кучу всего подготовить и прибраться в доме. Ёшики посильно помогает с нарезкой овощей, зачитывая вслух чей-то проверенный рецепт из топ-100 с кулинарного форума, пока отец задевает его локтем, стоя плечом к плечу на их небольшой кухне, проверяя бульон. — Имбирь режь тоньше. — Я режу нормально. — Тоньше, говорю. Ёшики фыркает, все же выполняя просьбу. Отправляет нашинкованные кусочки в кастрюлю, с тяжелым вздохом оглядывая поле боя из грязной посуды и заготовок в разной степени готовности для блюд. Тошинори удовлетворенно кивает, поправляя фартук в жизнерадостный кружочек. Ёшики, честно, слился бы с этого праздничного мероприятия, с радостью просто отлежавшись у себя в комнате и притворившись, что сегодня самый обычный и ничем не примечательный день. Но он вовремя одергивает себя, потому что это важно для его отца, а Ёшики еще не успел настолько оскотиниться, чтобы бросать его одного, делая вид, что они чужие друг другу люди. На самом деле в этом бытовом взаимодействии что-то есть, они давно вот так не собирались вдвоем за одним делом. Ёшики тихо выдыхает, втайне гордясь только что вылепленными такояки, получившимися ровными и практически такими же аккуратными, как у Юки-сан. Старый паркет блестит чистотой, посуда досушивается в углу, стол в четыре руки накрывается новой скатертью, почему-то в цветочек, а не в каноничные снежинки или еловые ветви, но с отцовским вкусом Ёшики даже не думает начинать спорить. За окном начинается легкий снегопад, когда раздается звонок, и Тошинори уже спешит открывать, на ходу стянув фартук. Сначала в дверях возникает Кохей-сан — с бутылкой вина в одной руке и пакетом в другой, из которого уже на пороге начинает пахнуть чем-то сладким и горячим. За ним входит госпожа Юки, в пальто цвета зимнего неба, который безумно подходит её глазам. Последним проскальзывает Хикару, стряхивая снежинки с куртки. — Принимай гостей, Тоши, — Кохей протискивается в прихожую и немедленно хлопает Тошинори по спине так, что тот качается. — Что-то ты хорошо выглядишь. Высыпаться начал наконец? — Это я хорошо выгляжу, а ты постарел, — парирует Тошинори с абсолютно серьезным лицом. — Это называется зрелость. — Это называется залысина. Кохей смеется громко и без обид, и они обмениваются рукопожатием, которое превращается в короткие объятия. Юки-сан тем временем уже прошла на кухню. — Ёшики-кун, — говорит она, и Ёшики за долю секунды оказывается у нее в руках, — дай-ка посмотрю на тебя. Он мнется и не знает куда себя деть от её ладоней, нежно оглаживающих его накрытые связанным ею же свитером руки и спину. От нее пахнет теплой выпечкой, имбирным печеньем и совсем немного сливовым вином. Она ему почти как родная мать, и Ёшики стоит пристыженный мыслями, что не позволил быть ей рядом, когда ему было плохо. — Ты ел сегодня нормально? — спрашивает она, и в этом вопросе умещается куда больше заботы и беспокойства, которое она пока не решается озвучить вслух. — Мы с отцом готовили с утра, — говорит он, не решаясь заглянуть в глаза. Это не совсем ответ, но она принимает его, касаясь его щеки тыльной стороной ладони. Он не знает, как заговорить с ней после всего случившегося, и в особенности, где найти силы, чтобы не пасть на колени, моля о прощении. Но Юки словно чувствует его напряжение, позволяя Ёшики плавно выскользнуть из её мягкого захвата. Чтобы через мгновение попасть уже под широкую ладонь Кохея-сана. Тот смотрит на него с отпечатком отцовской нежности, треплет по макушке и мягко прихлопывает по плечу. Ёшики все равно опасно балансирует над полом, чуть не теряя равновесие. — Кажется, кто-то у нас немного подрос? — Кохей усмехается с озорным блеском глазах, и у них с Хикару одинаковый лисий прищур и выражение. Если бы не возрастные морщинки, вообще было бы не различить. — Может быть? — мямлит неуверенное Ёшики, топчась на месте под оценивающим взглядом. — Эх, а вот кормили бы тебя хорошо, и, того глядишь, уже бы обогнал меня, как этот мелкий. Да почему вам всем так хочется меня откормить? Хикару возмущенно вякает на отца, засопев в свою чашку с безалкогольным глинтвейном, который уже успел налить себе. В свои почти шестнадцать он далеко за метр семьдесят, тянется высоко, как фонарный столб, каким-то чудом умудряясь не терять массы на ходу. — Так, Кохей, я не понял. У тебя есть какие-то претензии к моим кулинарным навыкам? — Тоши, ну чего ты заладил? Давай будем честны, со стряпней Юки тебе никогда не сравняться. Ёшики-кун, не слушай его. Заходи к нам на обед почаще, наши двери всегда для тебя открыты. Ёшики не отклоняет, но и не принимает предложения, боясь, как бы публично не посрамить честь отца, который, на заметочку, всё утро убивался с ним, чтобы накрыть на стол. Взрослые затягивают друг друга в какой-то несерьезный спор, и Ёшики медленно выдыхает, чувствуя, как тугая пружина в груди расслабляется. Он безгранично рад, что семейный праздник не умудрился превратиться в обмен из сожалений и жалости. Что никто не смотрит на него с тем особенным выражением, которое он боялся больше всего увидеть. Что можно просто стоять здесь и слушать, как Кохей-сан спорит с его отцом о рецепте тамагояки, и не думать ни о чем важном. Не думать — это, конечно, громко сказано. Но хотя бы стараться. Многим позже он покидает семейное застолье, отходя на кухню, чтобы убрать использованные и уже опустевшие тарелки, когда его охватывает приступ тревоги. Она внезапная и беспричинная, просто в один момент тарелка в его руках становится слишком тяжелой, воздух слишком густым, а расстояние до гостиной бесконечным, как будто кто-то незаметно раздвинул стены. Сердце шарахается о ребра, с небольшим шумом Ёшики роняет посуду в раковину, вцепившись в её бортики судорожной хваткой. Дыхание спирает, но даже не паникует, уже практически привыкнув к этим внезапным приступам. Всяко лучше, чем справляться с тревожностью двадцать четыре на семь. Лишь умаляет себя поскорее успокоиться, перебирая взглядом предметы. Пересчитывает тарелки — три, четыре, пять. Использованные палочки от такояки — шесть, нет, семь. Подождите. Дышит с задержкой: вдох на четыре счета, пауза, выдох. И ещё раз. Давай, успокаивайся. Дыши. И снова. И, и, и… — Ты в порядке? Ёшики вяло угукает в раковину, пока теплая рука неуверенно опускается меж его лопаток. Хикару всегда трогает его так, как будто немного боится, что тот рассыплется. Ёшики иногда думает, что у него есть на то основания. Ну вот, теперь Хикару волнуется. И он виноват перед ним, снова виноват, и это все его вина, было бы намного лучше, если бы он все же не говорил тогда ничего, остался бы один, если бы он тогда завершил начатое в ванной, и не пришлось бы, не… Хватит. Собственная ладонь больно обжигает щеку. Природа сразу очищается. Удар получется резче, чем он планировал. В ухе коротко звенит, и Ёшики трет челюсть, наконец выдохнув. Лишь после медленно оборачивается. Хикару смотрит на него широко раскрытыми глазами, в которых плещется испуг и боль. — Эй… — выдыхает он тихо и тут же тянется, обхватывая ладонями лицо Ёшики. Большие пальцы осторожно гладят горящую скулу. — Не надо так. Пожалуйста, не надо. Голос у него дрожит. Ёшики чувствует, как Хикару пытается сдержаться, но тревога всё равно прорывается наружу. — Я в порядке, — хрипло говорит Ёшики, хотя оба понимают, что это ложь. — Ты серьёзно? — голос у него срывается. — Ты только что ударил себя. Ёшики, ты совсем охуел? Ёшики смотрит в сторону, челюсть напряжена. Он пытается отвести лицо, но Хикару не даёт. — Это мои проблемы, — тихо, но упрямо говорит он. — Я сам должен научиться с ними справляться. Не нужно… делать из меня беспомощного. Хикару замирает. Потом резко выдыхает — почти смеётся, но без капли веселья. — А на что тогда тебе я? — обрывает он, голос становится жёстче. — Для красоты? Чтобы ты был со мной, когда тебе хорошо, а когда плохо — прятался и никого не подпускал к себе? Это так не работает, Ёшики. Я здесь не просто так. Если ты будешь продолжать решать всё сам и не давать мне даже шанса помочь, когда тебе плохо… тогда зачем мы вообще вместе? Ёшики молчит, только смотрит на него снизу вверх. Хикару слегка встряхивает его за плечи. — Прекрати себя наказывать. Прекрати, слышишь? Я не хочу видеть, как ты себя ломаешь. Мне страшно, когда ты вот так… — Хикару выдыхает, уже тише, но всё ещё с дрожью в голосе, — Я не знаю, как тебя убедить, что ты не должен справляться со всем этим в одиночку. Но если ты ещё хоть раз поднимешь на себя руку… я не знаю, что сделаю. Правда не знаю. Он замолкает, тяжело дыша, и снова прижимает ладони к щекам Ёшики — уже мягче, почти умоляюще. Ёшики стоит и молчит, пока внутри него медленно, осторожно разливается облегчение. В этом странно признаваться, но почему-то он до безумия рад, что Хикару сейчас ругает его, а не жалеет. И, наверное, действительно говорит ему правильные вещи. Ёшики медленно выдыхает и тихо, почти неслышно произносит: — …Прости. Хикару только качает головой и притягивает его к себе, обнимая крепко-крепко. — Не прощу, если ещё раз так сделаешь, — бормочет он ему в волосы. — Понял? Ёшики долго молчит. Потом медленно кивает, обхватив его за талию. — …Понял. — И не ври мне, что с тобой всё в порядке, когда это не так. Понял? — Понял. Это на самом деле какой-то новый, доселе неизвестный ему уровень осознанности и разговоров, и Ёшики инстинктивно хочет привычно замять всё и умолчать, закопать и похоронить в себе, но он, по правде сказать, уже просто заебался так делать. Знает ведь по опыту, что ни к чему хорошему это не приведет. Как там говорилось? Взрослые проблемы нужно решать взрослыми разговорами? Мягкие губы касаются его горячей от пощечины скулы, и Ёшики опускает ресницы. Ему до отчаяния страшно по-настоящему взрослеть, и он топит этот страх в запахе Хикару. — Пойдем обратно, пока нас не хватились? Ёшики неопределенно качает головой. Он хочет и не хочет одновременно. У него слишком вопросов к себе, к Хикару, к госпоже Юки, к дяде Кохею, к отцу. Но к себе, конечно, больше всего. И совершенно точно никаких сил, чтобы решать их сейчас. Да и куда уж там, Рождество ведь. Возможно, он и правда слишком много думает, и ему следует просто научиться не тыкать себя там, где болит, хотя бы сегодня. — Давай еще немного постоим так. Всего чуть-чуть. — он выдыхает Хикару в висок, повиснув на его плечах, почти успешно подавив в себе чувство вины. Отрицательно мотает головой, стоит тому предложить, как оказалось, не совсем безалкогольный глинтвейн. Мало еще какие побочки словит, нет, спасибо.

***

Ёшики сидит за столом уже третий час. Глаза щиплет, в висках тупо ноет. Он снова и снова пытается вчитаться в строчки конспекта, но буквы расплываются, а голова становится всё тяжелее. В какой-то момент он просто роняет лицо в стопку тетрадей и долго лежит так, вдыхая запах бумаги и чернил. Учёба даётся тяжело. После пропущенных месяцев нужно догонять всё сразу, постараться прилично закрыть этот год, а его мозг, кажется, как и он сам, работает на последнем издыхании. Он страшно устаёт — быстрее, чем раньше. Мысли текут вяло, фокус ни на чем не задерживается. В этом есть и свои плюсы, потому что у него совсем не остается сил на то, чтобы накручивать себя и излишне много думать. А когда Ёшики начинает думать — страшно становится всем. Хикару лежит на его кровати, растянувшись поперёк, и делает вид, что занимается. На самом деле Ёшики уже минут десять слышит тихое хихиканье и характерные звуки рилсов из наушников. Это должно раздражать, но вместо этого почему-то успокаивает. Он сдаётся первым. Поднимается, выключает лампу и ныряет к Хикару в постель, бесцеремонно подвинув того ближе к стенке. Хикару ойкает, но сразу обхватывает его руками, устраивая голову Ёшики у себя на груди. — Что такое? — спрашивает он мягко, уже убирая телефон и капельки эирподсов в кейс. Настроение скверное и Ёшики страшно хочется пожаловаться и поворчать. Пусть он и хочет как обычно отмолчаться, но хватает всего трех секунд и данного на Рождество обещания, чтобы выжидающий взгляд Хикару его переубедил. — Меня всё достало. Не хочу ничего делать, — он знает, что звучит по-детски, но уже не может остановиться, раз начал говорить. Лишь сопит обиженно, стоит Хикару хохотнуть ему в волосы. — Достала эта домашка. И таблетки жрать надоело. Чувствую себя разлагающимся овощем. Хикару кивает понимающе, мол, ес-ес, проходили, было такое. Гладит утешающе по ладони, уркает согласно. — Неужели настолько плохо? — Ага. Аж сдохнуть хочется. Упс. Он говорит это до того, как успевает подумать. Хикару заметно напрягается под его плечом, и Ёшики даже смотреть не нужно, чтобы почувствовать на себе его взгляд и уловить тревожную ноту, повисшую в воздухе. — Прости, я не это имел ввиду. — Тут же оправдывается он, но ведь поздно уже. Да и Хикару чует его ложь, как собака мет на пограничном досмотре. — Просто вырвалось. Я в порядке, правда. Но Хикару уже приподнялся на локте, глядя на него сверху вниз. В глазах отражается смесь боли и тревоги. — Ёшики… — Я серьёзно. Извини. Просто устал сегодня. Он пытается отвернуться, но Хикару не даёт, мягко, но настойчиво возвращая его лицо к себе. — Не извиняйся. И не ври мне, пожалуйста. Ты обещал. Ёшики закрывает глаза. Внутри всё сжимается так сильно, что становится трудно дышать. Он мысленно проклинает себя, этот разговор, свою слабость, весь мир. Ему до безумия страшно вот так раскрывать своё прогнившее, больное нутро — и перед Хикару, и перед самим собой тоже. Правда всегда горькая на вкус. Она жжёт язык и остаётся послевкусием на долгое время. Он молчит ещё несколько секунд, собираясь с силами, потом выдыхает сквозь зубы: — …Мне кажется, всё это бессмысленно. — Голос звучит хрипло и устало. — Учёба, таблетки, попытки догнать… Я не вижу никакого будущего. Не знаю, куда мне поступать, и стоит ли вообще. Иногда мне кажется, что я просто тяну время. Что в итоге всё равно ничего не изменится. Я останусь тем же… никчёмным, сломанным человеком, который даже с собой справиться не может. Рука на спине Ёшики замирает. — Ёши… — Нет, подожди, — он упрямо качает головой, не открывая глаз. — Я серьёзно. Посмотри на меня. Мне шестнадцать, а я до сих пор ничего из себя не представляю. Меня тошнит от одной мысли, что нужно куда-то поступать, строить планы, пытаться стать кем-то достойным. Я устал. Я правда очень устал. Он сам слышит, как это звучит со стороны — жалко, по-детски, отвратительно. Ему становится страшно и смешно одновременно. — Я понимаю, как это звучит. Сам себе противен. Но ты просил не врать. Вот тебе правда. Я не вижу смысла. Не вижу, зачем всё это. Продолжать дальше. Если бы не вы с отцом, я бы даже не пытался, правда. И иногда мне кажется, что я вообще не имел права на второй шанс. Хикару напрягается сильнее. — О чём ты? — Я бросил тебя. Просто взял и исчез. Ты переживал, винил себя, а я… я даже не подумал, как тебе будет. Я просто пользуюсь тобой. Пользуюсь твоими родителями, своим отцом. Их добротой. Всеми вами. Вы все тянете меня, а я только и делаю, что вишу на шее. Я торможу тебя. Ты мог бы быть намного счастливее, если бы не я. Не этот… сломанный, бесполезный кусок мусора. — Он сглатывает, горло болезненно сжимается. — Я не заслуживаю всего этого. Не заслуживаю тебя. Не заслуживаю, чтобы вы все так со мной возились. Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы я тогда… закончил. Чтобы не быть обузой. В комнате повисает тяжёлая тишина. Хикару молчит несколько долгих секунд, потом резко, сердито выдыхает. — Ты не собака, чтобы что-то «заслуживать», Ёшики, — говорит он жёстко. — Ты человек. Мой человек. И я не собираюсь слушать, как ты себя обливаешь дерьмом. Он приподнимается на локте, заставляя Ёшики посмотреть на него. Глаза Хикару пылают ярко-синими всполохами. — Ты не тянешь меня на дно. Ты вообще не понимаешь, да? Без тебя у меня не было бы ничего из того, что есть сейчас. Ты не обуза. Ты — часть меня. И если ты будешь продолжать говорить такую хуйню про себя, я действительно разозлюсь. Ёшики смотрит на него снизу вверх, губы дрожат. Ему хочется спрятаться, закрыться, но он заставляет себя остаться на месте. — Я просто… устал чувствовать себя таким. Недоделанным. Ничтожным и… Под его пристальным взглядом Ёшики захлопывает варежку и мысленно клянется больше никогда ничего не говорить. Он скорее чувствует, чем слышит, как опять окисляется в запахе, стрессуя на ровном месте. Ну вот, опять. — Тогда перестань так о себе думать, — тихо, но твёрдо отвечает Хикару. — Я люблю тебя не за то, какой ты «должен» быть. А за то, какой ты есть. Даже когда ты в дерьме. Особенно когда ты в дерьме. Он снова притягивает Ёшики к себе, обнимая крепко-крепко, почти до хруста. — Не смей говорить, что не заслуживаешь меня. Потому что я уже выбрал. И выбираю тебя каждый день. Даже когда ты сам себя ненавидишь. Остальных это тоже касается. Это наш выбор — любить тебя. Ёшики прячет лицо у него на груди и молча кивает. Глаза щиплет. Ему тяжело поверить, и это те убеждения, которые не так уж легко вытравить из своей головы. Может, когда-нибудь у него получится. И ведь всегда так было. Ёшики искренне завидует этот природной тяге жить, на которой Хикару вывозит любые невзгоды и проблемы. Сам он не может похвастаться тем же, и ему едва хватает силы воли и упрямства, чтобы оторвать себя каждое утро от постели и начинать заново очередной день. — Я тебя больше никогда одного не оставлю, слышишь? — Хикару сжимает его, чуть встряхнув для верности, проверяя, дошло ли. — Даже если ты снова что-то выкинешь или попытаешься уйти и сбежать — я тебя из-под земли достану. С того света, если придется. Ёшики ему верит, и это звучит как настоящая угроза, потому что Хикару предельно серьезен. — Можешь тогда сразу к батарее привязать, — ворчит и брыкается для виду, но Хикару не шутит и стискивает его сильнее, предупреждающе прикусив за холку. — А вот и привяжу. Ёшики давит возмущенный звук в зачатке, вместе с ним теряя всякий запал к сопротивлению. Лишь сжимается в руках Хикару вялой креветкой. — Делай со мной что хочешь. — Фыркает, прикрывая глаза, и он в целом не лукавит даже. Если и готов позволить Хикару не всё, то как минимум многое. Больше, чем кому-либо еще. — Я люблю тебя. — Угум. — Кивает, постепенно расслабляясь под теплом чужого тела и сладким урчанием. — И я тебя, Кару. Напряжение рассасывается и комната тонет в тишине. Ёшики прислушивается к биению чужого сердца, подстраивая дыхание под этот мягкий и спокойный ритм. Хикару медленно проводит ладонью по его спине, от лопаток до поясницы, потом обратно. Пальцы забираются под край футболки, гладят тёплую кожу. Ёшики тихо выдыхает, проведя плечом. — Ну чего ты… Хикару улыбается с небольшой хитринкой. Наклоняется ближе, целует Ёшики в висок, потом в скулу, потом ниже, в уголок челюсти. — Ты сам сказал, — шепчет прямо в губы, — что я могу делать с тобой всё, что захочу. Ёшики только шумно выдыхает и запрокидывает голову, подставляясь. Хикару охотно принимает приглашение, целуя его в шею, потом проводит носом по коже, шумно, глубоко вдыхая. — От тебя так вкусно пахнет… Съел бы всего, без остатка. Ёшики тихо поскуливает, когда Хикару начинает широко, влажно вылизывать его шею. Пятки скользят по простыням, тело, отвыкшее от ласки, податливо выгибается навстречу. Все тяжёлые, самоуничижительные мысли, которые ещё минуту назад жгли изнутри, медленно тают, растворяются под этими тёплыми губами и низким, успокаивающим урчанием. — Ты самый лучший на свете, — шепчет Хикару между поцелуями. — Каждый твой вдох, каждый шрам, каждая твоя слабость — всё это моё. Ты достоин всего. Каждого поцелуя. Каждого прикосновения. Ты даже не представляешь, какой ты прекрасный… Ёшики всхлипывает от переполняющей нежности, запрокидывая голову ещё сильнее, позволяет Хикару полностью завладеть своей шеей. Руки сами собой обхватывают чужую спину, пальцы впиваются в ткань толстовки. — Кару… — выдыхает едва слышно. — Я здесь, — урчит Хикару, не отрываясь от его кожи. — И никуда не денусь. Ёшики закрывает глаза и полностью отдаётся этим рукам, этим губам, этому тёплому, вибрирующему урчанию. Впервые за долгое время внутри него становится блаженно тихо. Пальцы запутываются в мягких светлых волосах Хикару, слегка притягивая его ближе. Он видит, как тот осторожничает с ним, боится надавить сильнее, сделать больно. — Не надо так осторожно… — выдыхает почти умоляюще. — Я не сломаюсь. Хикару поднимает на него долгий, изучающий взгляд. Но всё-таки кивает и позволяет себе чуть больше. Он ловит руку Ёшики, подносит к губам и медленно целует запястье поверх выпуклого, уродливого шрама. Ведет языком вдоль колеи стежков по предплечью, до сгиба локтя. Потом начинает посасывать кожу, словно пытаясь своей меткой перекрыть следы чужой боли. Ёшики тихо выдыхает, выгибаясь под ним. — Ты такой красивый… — шепчет Хикару между поцелуями, поднимаясь выше. — Каждый твой кусочек. Даже вот здесь… — выдыхает, целуя рубленное полотно на плечах. Под таблетками всё ощущается странно, приглушенно и ярче одновременно. Тело покалывает, и возбуждение не такое резкое и жаркое, каким могло бы быть, а мягкое, выливающееся откуда-то глубоко из груди. Словно он чувствует сейчас больше сердцем, нежели телом. Хикару спускается ниже, целуя живот через тонкую ткань футболки. Руки осторожно задирают её вверх, губы касаются голой кожи. Ёшики тихо мычит, приглушая звук ладонью, и выгибается навстречу. Пальцы второй руки ложатся на макушку Хикару, слегка сжимая. — Можно? — шепчет Хикару, поднимая на него взгляд. Ёшики коротко кивает, не в силах говорить. Хикару мягко улыбается и снова склоняется, вылизывая низ живота, спускаясь к краю домашних штанов. Руки гладят бёдра, согревая. — Ты самый лучший… — шепчет Хикару, целуя чуть ниже пупка. — Самый сильный. Я так тебя люблю… Ёшики тихо всхлипывает, запрокинув голову назад. Он не может стонать в голос, лишь думает, закусывая подол футболки в процессе, как это странно — тихо и украдкой заниматься сексом, когда кто-то ещё есть дома а на столе лежит недоделанная домашка по математике. И ему совершенно некуда деться от теплых упругих губ Хикару, ласкающих его. Ёшики немного щекотно от его шумного дыхания в лобок, и внутри всё так сладко и приторно скручивает, тянет и вибрирует, и Хикару просто одурительно вкусно пахнет желанием, перезревшими сладкими фруктами, жженым сахаром и чем-то ещё, что Ёшики признается без боя, что это его персональный сорт афродизиака, который лишает его воли и способности трезво мыслить, вызывая глухое рычание и покалывание в деснах. — А-ах… чёрт… Тело выгибается над простынями, пока он сам рассыпается на кусочки, где-то на краю сознания надеясь, что соберется уже в лучшую версию себя.

***

Воздух колючий и сухой, противный снег хлюпает под ногами, и даже так всё равно собирается приличная толпа народа. Сегодня финальный матч сезона, и трибуны забиты людьми, несмотря на паршивую погоду и холод. Ёшики греет ладони в карманах куртки, натянув шарф до носа. Он никогда не считал себя особо ярым футбольным фанатом, но у него всегда был отдельный повод приходить практически на каждую тренировку школьной команды — повод с белыми волосами и лисьим прищуром, который сейчас носится по полю так легко и свободно, будто слякоть и мороз к нему вообще не применимы. Хикару видно издалека. Не потому что он выделяется внешне — хотя это тоже, — а скорее потому что он двигается иначе. С некой хищной, чуть небрежной грацией, будто поле самое естественное место для него. Вся команда послушно следует его указаниям: резкий жест рукой — партнёр перестраивается. Два слова — и вся линия нападения сдвигается чуть левее. Ёшики смотрит и чувствует, как внутри разливается тёплое, почти болезненное чувство. Он выиграет, — думает он, и мысль эта твёрдая, как факт. Не надеюсь, не скорее всего. А именно — выиграет. Потому что это Хикару. Потому что он всегда выигрывает то, что для него действительно важно. И он правда не заставляет себя долго ждать, забивая первый гол. После чего порывисто оборачивается, проходится взглядом по трибунам, пока не замирает, цепляясь за Ёшики. Широкая улыбка растягивается по его губам, и даже с такого расстояния Ёшики видно, как ярко блестят у него глаза. Напряжение на поле меняет свою природу ближе к середине второго тайма. Дыхание игроков вырывается белым паром, снег скользит под ногами чавкающей серой массой. Счёт 2:1 в пользу команды Хикару, и соперники начинают играть жестче, движимые этим чувством, когда времени остается мало, а счет идет не в их пользу. Маки, капитан команды соперников, весь матч тенью носится за Хикару. Цепляется за него, коротко кидая что-то в спину, толкается плечом на выходе из-под мяча, ставит ногу чуть шире нужного при подкате. Между ними давно висит тяжелое напряжение, и Ёшики остается лишь молиться, чтобы это не вылилось сегодня во что-то большее. Хикару никак не реагирует на Маки, лишь сжимает челюсть чуть крепче после каждого столкновения. Весь его фокус внимания сосредоточен полностью на игре, и он не позволяет выбить себя из колеи. Ёшики смотрит, как Хикару бросается в игру — лёгко, быстро, неудержимо. И думает, что никогда раньше не понимал, насколько это красиво, когда кто-то так сильно хочет победить. Когда кто-то так ярко живёт. Он уже забил один гол и сейчас снова рвётся вперёд. Когда ему передают мяч, он принимает его мягко, одним касанием, и сразу ускоряется. Пепельные волосы развеваются на ветру, глаза горят азартом. Он обходит одного защитника, второго, корпусом закрывая мяч. Трибуны начинают подниматься. Ёшики на верхнем ряду невольно подаётся вперёд, сжимая кулаки в карманах. Ему едва удается разглядеть со своего места, как Маки коротко и быстро кивает своему центральному защитнику, на что тот моментально реагирует, начиная смещаться. Нехорошее предчувствие проскальзывает по внутренностям. Ёшики не очень хорошо разбирается в футболе, чтобы анализировать тактику, но умеет неплохо чувствовать людей и атмосферу, чтобы понять, что что-то сейчас пойдет не так. Хикару делает рывок, уходит влево, обводя ещё одного. Он уже почти выходит на ударную позицию, когда защитник из чужой команды бросается ему в ноги. Это выглядит как обычный подкат, но в последний момент тот чуть довворачивает ногу, и шипованная бутса тяжело врезается точно по щиколотке. Хикару падает лицом в холодную слякоть. Раздаётся свисток, но поздно. Мяч отскакивает к соперникам. Один из них тут же длинным пасом отправляет его вперёд, и через несколько секунд чужой нападающий забивает гол. Счёт становится 2:2. Ёшики не замечает, как встает со своего места, сжав кулаки. Сердце бьется часто и быстро, дубася толчками о реберную клетку. На поле Хикару медленно поднимается из грязи. Его лицо перепачкано, правая нога стоит чуть иначе, и даже с верхних рядов, видно, как он прикусывает щёку изнутри, смерив Маки тяжелым взглядом. Тот стоит в паре метров и ухмыляется, тяжело дыша. — Что, Индо? Ножки не держат? — бросает Маки достаточно громко, чтобы услышали ближайшие игроки. Хикару делает шаг вперёд, несмотря на хромоту. Весь его вид кричит, что он готов броситься в драку прямо сейчас. — Ещё раз залупнешься — я тебе самому ногу сломаю, — голос звенит от едва сдерживаемой ярости. Пожалуйста, только не делай ничего глупого — молится Ёшики, наблюдая, как откровенно Хикару пытаются спровоцировать. Судья снова свистит, разводя команды. Матч продолжается. Хикару не уходит с поля. Разумеется он остается, чтобы биться до последнего. Он не остановится. Он вообще никогда не останавливается, особенно когда это что-то важное. Это одна из вещей, которые Ёшики в нём любит и за которые одновременно хочет его убить. Хикару заметно припадает на правую ногу, но от этого словно становится только злее. Каждый шаг даётся ему с видимым усилием, но он стискивает зубы и продолжает бежать. Маки и его команда чувствуют кровь. Они начинают играть ещё жёстче, пытаясь добить хромающего капитана. Подножки, толчки в спину, грубые стычки. Судья уже несколько раз свистит, но картонки не показывает, видимо, не хочет портить финал. Но чем сильнее на него давят, тем опаснее становится Хикару. На 67-й минуте он получает мяч у центрального круга. Маки сразу бросается на него, пытаясь оттеснить. Хикару делает ложный замах, резко уходит в сторону, несмотря на боль в ноге, и отдаёт короткий пас партнёру. Тот возвращает ему мяч уже в штрафной. Маки снова настигает его. — Падай уже, блять! — рычит он и пытается врезаться плечом. Хикару в последний момент уворачивается, делает рывок и бьёт. Нога всё же не слушается как надо, и удар выходит хоть и не самым сильным, но точным. Мяч летит в дальний угол. Вратарь соперников прыгает, но не дотягивается. Гол. Трибуны взрываются. Счёт становится 3:2 в пользу команды Хикару. Сам он падает на колени в слякоть, тяжело дыша. Широкая улыбка не сходит с его губ, когда он поднимает руку, показывая средний палец Маки. Тот стоит неподалеку и смотрит с такой яростью, словно вот-вот бросится в драку. — Идиот, — непроизвольно вырывается из Ёшики, что-то среднее между смехом и ужасом. Оставшиеся минуты игры превращаются в настоящую мясорубку. Соперники идут ва-банк, пытаются сравнять счёт. Команда Хикару прикрывает своего капитана, блокируя углы подхода, не дают соперникам подойти близко. На последней минуте Хикару снова получает мяч. Он уже едва стоит на ногах, но глаза горят. Он видит, как Маки несётся на него, и вместо того чтобы уйти в сторону, делает шаг навстречу. В последний момент отдаёт пас набегающему партнёру и сам падает в слякоть, принимая столкновение на себя. Партнёр бьёт. Гол. 4:2. Свисток. Матч окончен. Ёшики сбегает с трибун раньше, чем остальные успевают подняться. Ноги несут его сами, сквозь толпу болельщиков, мимо криков и хлопков, мимо чьих-то широких спин и поднятых рук. Он не замечает никого. Ни одноклассников, ни чужих родителей, ни даже Маки, которого он отпихивает в сторону, пробиваясь дальше к Хикару. Тот лежит на спине в грязи, тяжело дыша, глядя в серое зимнее небо. По его лицу медленно расползается усталая, но широкая улыбка. Щеки горят термоядерным румянцем, подпитанным адреналином и холодом. Он поднимает руку и показывает кулак в небо. Ёшики опускается перед ним на одно колено прямо в мокрый снег. Помогает ему сесть и начинает осторожно смахивать грязь с его щеки. Пальцы немного дрожат. — Идиот… — тихо выдыхает он. — Ты совсем больной? С такой ногой ещё бегать… Хикару поднимает на него пылающий взгляд и улыбается ещё шире. Облачка пара вырываются от тяжелого дыхания, грудь ходит ходуном. — А что, красиво же получилось, правда? — хрипло и довольно гудит он. — Мы их сделали. Четыре-два, Ёши. Четыре-два. Ёшики хмурится, но оказывается совершенно не в силах сдержать болезненной улыбки. Он снова проводит пальцами по щеке Хикару, стирая чёрный след грязи. — Дурак. А если она у тебя сломана? Сиди спокойно. Вообще, это грязный и непозволительный прием. Всем известно, что для спортсменов нет ничего ценнее, чем ноги. Одна неосторожная травма и о какой-либо спортивной карьере как таковой можно забыть, поставив жирный крест. — Да нормально всё, — отмахивается Хикару. — Стоило того. Ты видел последний гол? Сто проц тренер к тому моменту уже поседел от переживаний. Ёшики фыркает, но взгляд остается внимательно острым. Вокруг них шумит толпа, кто-то кричит поздравления, хлопает в ладоши, но всё это звучит глухо, отдаленно. Для Ёшики сейчас существует только Хикару. Он правда придурок. Самый последний законченный дебил. Улыбается широко и радостно, весь в грязи и с, возможно, сломанной ногой, но даже так Ёшики оказывается совершенно не в состоянии ему сопротивляться. Никогда не был и вряд ли когда-либо сможет. — Я видел, — тихо говорит он, продолжая вытирать грязь с его скулы. — Ты молодец. Очень. Хикару на секунду затихает. Потом наклоняется чуть ближе, их лица почти соприкасаются друг с другом. — А ты за меня переживал? — спрашивает он с шутливой ехидцей. Ёшики отводит взгляд, нахмурившись. — Заткнись… — бормочет он беззлобно. — Конечно переживал. Думал, что вы там поубиваете друг друга. Придурок. Мой очень красивый придурок, мысленно поправляет себя Ёшики, когда тянется, легко стукаясь лбом о лоб Хикару. — Спасибо, что пришёл, — шепчет Хикару уже серьёзнее. — Эта победа была специально для тебя. Ёшики ничего не отвечает. Просто сидит в снегу, вытирая грязь с лица, и чувствует, как внутри разливается такое большое, тёплое и немного страшное чувство, что дышать становится трудно. Вокруг них продолжает шуметь мир, но он его практически не слышит, пока голоса не раздаются над самой головой. — Капита-ан! — Ты зверь, бля! — Мы чемпионы! Сокомандники помогают подняться Хикару, на что тот отмахивается и встает своими силами, чуть припав на подбитую ногу. Не показывает боли, но улыбка его чуть вздрагивает. — Эй, пацаны, полегче. Я вам не мешок с рисом. Сам смогу дойти. Ёшики встаёт следом, не предлагает руку как остальные, а просто оказывается рядом так, чтобы, если нужно, его плечо было на месте. Они уходят с поля под общий шум и суматоху. Пар от дыхания смешивается в воздухе, Хикару хохочет и ругается одновременно, обсуждая весь тот фарс, что произошел за последний час. Ёшики идёт чуть сзади и в стороне, не мешая праздновать, но и не теряясь из виду. Уже у выхода с поля он оглядывается. Маки стоит у края, низко опустив голову и сжав кулаки, пока тренер его отчитывает. Отсюда не слышно, но, судя по перекошенному лицу Маки, это не самые приятные слова. Хикару идёт вперёд, не оглядываясь назад, плечи расправлены, волосы ещё влажные от снега. Рядом с ним шумят сокомандники, накидывая варианты, где можно отметить эту победу, давшуюся им потом и кровью. Ёшики догоняет его в два шага. Хикару, не поворачивая головы, находит его локоть, и они выходят за ворота поля вместе, пока за их спинами январский воздух держит чужой тяжёлый взгляд.

***

Ёшики стоял в коридоре у медпункта, подергивая коленом в нервном ожидании, когда телефон провибрировал в его руках от нового уведомления. Хикару: «сорри, что так долго. меня тут еще немного подержат и ща отпустят» Ёшики: «Что у тебя по итогу?» Хикару: «я ж говорил, что ниче серьезного. прост небольшое растяжение. завтра уже снова бегать буду» Ёшики: «Только попробуй. Убью.» Хикару: «ладно, не буду» Хикару: «кста» Хикару: «я, кажись, сумку в раздевалке забыл» Хикару: «можешь забрать, пж?» Ёшики: «Ок. Сейчас.» Ёшики тяжело вздохнул, блокируя экран. Рассеянный дурак — подумал он с нежной теплотой, отрываясь от стены. К этому времени раздевалка была практически пуста, только несколько человек что-то обсуждали, переодеваясь. Ёшики прошёл вглубь, стараясь не привлекать внимания. Сумка Хикару лежала забытой на самой дальней скамейке, выдавая своего владельца потасканным брелком с Пикачу. Ёшики невольно улыбнулся, глядя на неё. Какой же ты всё-таки… Он уже закинул лямку на плечо, когда за спиной раздался знакомый, неприятный голос. — О, смотрите-ка. Цудзинака улыбается. Что, приятно, когда твой омега всех сделал? Ёшики замер. Затем медленно повернулся. Маки стоял в окружении двоих парней из своей команды. Все ещё в грязной форме, с мокрыми волосами и довольными рожами. Ёшики ничего не ответил. Просто поправил лямку сумки и двинулся к выходу. — Эй, ты чё, совсем охуел? — Маки шагнул наперерез. — Когда с тобой старший альфа разговаривает, надо отвечать, тряпка. Ёшики попытался обойти их, но его уже плотно зажали. Двое встали по бокам, третий перекрыл выход. Ёшики спиной упёрся в холодный металлический шкафчик. — Пусти, — тихо и спокойно попросил он. Маки рассмеялся. Сделал шаг вперёд и резко схватил Ёшики одной рукой за ворот рубашки. — Пусти? — передразнил он. — Ты серьёзно? Смотрите на него, пацаны. Никакой он не альфа. — Вторая рука сжала его подбородок, грубо задрав лицо. — Ты, Цудзинака, — шипит он, голос низкий, ядовитый, запах сигарет и агрессии бьет в лицо, — тряпка. Полная тряпка. Ты никогда не станешь настоящим альфой, потому что такие слабаки, как ты, ломаются на раз-два. Таблетки жрешь, да? Небось ещё и шрамы под рукавами прячешь? Чуть не сдох — и даже довести дело до конца не смог! Позёр хренов. Просто хотел, чтоб на тебя внимание обратили, из жалости. Но рано или поздно тебя сломает. Знаешь, кем ты тогда будешь? Бесхозной сукой. Подстилкой для ног. Тряпкой, где твое место — под нами, настоящими альфами. Пальцы Маки сильнее сжали подбородок Ёшики. Тот молчал, только дыхание стало частым и неровным. Маки наклонился ближе, почти касаясь его лица. — Что, молчишь? Правильно. Знаешь своё место. Ёшики смотрел ему прямо в глаза — без страха, но с таким глубоким, странным выражением, что даже Маки на секунду замолчал. — Юта. Отпусти, — очень тихо, почти шёпотом повторил Ёшики. Маки только усмехнулся и сильнее прижал его к шкафчику. Почему-то в этот момент Ёшики совсем не было страшно. Он спокойно разглядывал темные Макины глаза, и задавался лишь одним вопросом. За что? Нет, он понимает, что тот хочет насолить Хикару через него, раз до того добраться никак не может, и все же. Это же какая-то бессмысленная вражда, которая началась вообще с ничего еще в началке. И Ёшики честно не горит желанием как-либо подпитывать её или, не дай бог, становиться причиной для ещё одного конфликта. Он сколько угодно готов терпеть оскорбления в свой адрес, всё равно они не сравнятся даже и близко с тем, как Ёшики хейтил и гнобил самого себя. Даже все эти унизительные и двусмысленные фразы не особо цепляют его. Наверное, успел выработать иммунитет. Маки, кажись, чувствует, что его слова не вызывают никакого эффекта, потому что вдруг убирает руки от Ёшики. Делает полшага назад, не отпуская, но давая им немного свободного пространства. И вдруг усмехается. У Ёшики неприятно засасывает под ложечкой от нехорошего предчувствия. — А твой Индо… он же просто сучка в красивой обёртке. Омежка, который думает, что если быстро бегает, то уже альфа. Только он все равно остается сучкой, на которую рано или поздно кто-то найдет управу. Вот будет забавно посмотреть, как он довыёбывается и его рано или поздно пустят толпой по кру… Сумка Хикару скользит с плеча Ёшики и тяжело падает на пол. Не смей. В следующую секунду он делает шаг вперёд. Говорить так. У него перед глазами ещё свежо воспоминание их спарринга в саду, и Ёшики тянет воздух через нос, разворачиваясь корпусом. Смещает центр тяжести, перемнувшись на ногах, плечо идет первым. О нём. Кулак вылетел коротко и жёстко. Раздается хруст, и Ёшики как в замедленной съемке наблюдает, как голова Маки рывком откидывается назад, а один из пацанов успевает подхватить его, чтобы тот не рухнул на пол. По лицу у него стекает алая кровь, заливая подбородок и шею, он шипит и скалится, отплевываясь в сторону. Ёшики не думал, что врезать кому-то со всей силы, оказывается, так больно. Костяшки горят огнем, пульсируя от запястья до ключицы. Он даже не уверен, у кого из них двоих раздался этот хруст, на всякий случай делает ставку на свои пальцы, потому что это принесет чуть меньше проблем, чем сломанный нос. На мгновение раздевалка глохнет в тишине, в которой Ёшики запоздало успевает подумать, что он, мать его, только что натворил. Ёбанный блять пиздец. Один из верзил замахивается на него, и Ёшики уклоняется чисто на рефлексе, пока его не зажимают обратно к шкафчику и по-ласковому прикладывают кулаком в живот с другой стороны. Он едва успевает выставить руки, прежде чем рухнуть на пол. Боль ядерно острая, сбивает дыхание и не дает втянуть воздух. И всё же даже и вполовину не так плохо, как он боялся. Видимо, думает Ёшики с горькой иронией, пока его подхватывают под локти и поднимают вверх, к боли он тоже уже давно успел привыкнуть. Запала ему хватает, чтобы дернуться и попытаться вырваться, но он никогда особо не отличался физической силой, да и в трое против одного шансы у него примерно тысяча минус семь. Нулевые. Лопатки врезаются в прохладный шкафчик, и ему снова прикладывают под дых сбоку, не давая упасть в этот раз. — Блять, ты совсем охуел? — Маки стоит перед ним, стирая кровь подолом футболки. Смотрит исподлобья в смеси какого-то детского удивления и неверия. После скалится залитыми кровищей клыками, кивая в сторону. — Давайте не здесь. Его куда-то волокут из раздевалки, скрутив руки за спиной. Через два хлопка двери и боковой коридор Ёшики понимает, что это за место, стоит запаху хлорки ударить в нос. Блять, ну нет. Нет, быть того не может. Нет, нет, нетнетнет. Они же не собираются в самом деле.? Ещё как собираются — бьет его осознание масштаба всего пиздеца, стоит пацанам толкнуть его в дальнюю кабинку, опрокинув перед унитазом жёстким пинком под коленями. С опозданием Ёшики догоняет паника. Вряд ли они его утопят насмерть, никто ведь не хочет закончить уголовкой в колонии для несовершеннолетних. Только он сам не может дать никаких гарантий, что случайно не откинется в процессе, особенно если умудрится сейчас поймать приступ, первые звоночки которого уже начинают давать о себе знать. Ему вдруг становится невыносимо смешно. Ещё совсем недавно он собственными руками пытался оборвать свое существование, а теперь его одолевает такое невыносимое желание жить и бороться за свою жизнь, что откуда-то даже находятся силы на то, чтобы разозлиться. Злость эта провоцирует низкий рык, стекающий из гортани, вместе с которым он дергается, вырывая руку из захвата. — Да не брыкайся ты так! — Сука, держи его! В поле зрения оказывается чья-то ладонь, что пытается зажать ему рот, и он без раздумий плотно смыкает на ней челюсти, кусая со всей силы. — Блять! Отпускает он лишь когда его прикладывают тяжелым ударом по голове, от которого картинка перед глазами мутнеет, а ощущение реальности неожиданно притупляется в знакомой манере. Ну вот, кажется, началось. С апатично отстраненностью Ёшики понимает, что начинает задыхаться. Ему по новой заламывают руки за спиной, и он скорее чувствует, нежели видит, как Маки садится рядом. Рука грубо дергает его за волосы, рывком толкая голову вниз. — Сейчас мы тебе покажем твоё место, недо-альфа хуев, — цедит Маки с кривой окровавленной ухмылкой. — Будешь знать, как пасть открывать. Господи блять. Ну не умру же я вот так в туалете. Ему вдруг снова делается необъяснимо спокойно, пусть он и тратит сейчас все силы на то, чтобы не задохнуться ещё до того, как его успеют макнуть лицом в унитаз. Давление на затылок усиливается пропорционально растущей тошноте, за шумом работающего слива Ёшики не сразу слышит, как за их спинами хлопает входная дверь. — Какого здесь происходит?! Все замирают, и Ёшики даже оборачиваться не нужно, чтобы знать, кто это. Запах жгучего перца касается ноздрей, обжигая слизистую. Ну пиздец. Маки только успевает усмехнуться, дрогнув пальцами в его волосах. — О, смотрите, его сучка прибежала… Он не успевает договорить. Хикару бросается вперед, тяжело припадая на больную ногу, перебинтованную в щиколотке. Едва ли он обращает на нее сейчас внимание, потому что движения его оказываются быстрыми и тяжелыми. Руки со спины Ёшики пропадают, потому что первого пацана рывком дергают на себя, награждая щадящим ударом в челюсть и коленом под ребра. Прицельным пинком он влетает в соседнюю кабинку, больше не поднимаясь. Второй пользуется численным преимуществом, не теряя времени даром: с размаху бьет Хикару по больной ноге, вынуждая того глухо зарычать от боли и пошатнуться. Хватка в волосах пропадает, и Ёшики стекает на пол, привалившись спиной к стене. Он чувствует себя выброшенной на берег рыбой, судорожно глотая воздух и враз выронив из головы все советы, че там надо делать и как дышать, чтобы успокоиться и свести приступ на нет. Медленно поворачивает голову, сквозь пелену тумана наблюдая, как Хикару прикладывает второго пацана головой об зеркало над умывальниками, оставляя сеточку трещин. В калейдоскопе разбитого отражения Ёшики видит, как глаза Хикару мерцают двумя алыми огоньками, словно у мстительных существо из древних сказок его детства, стоит ему сойтись с Маки один на один. Нужно их остановить — понимает Ёшики, потому что добром эта стычка точно не кончится, и чужое рычание с тяжелым агрессивным запахом отражается от стен, делая воздух густым и накаленным. За этим почти страшно наблюдать, как за дракой двух бойцовских собак, что рвут себя насмерть пастями и когтями на ринге. Ёшики отчаянно и взахлеб втягивает воздух, поднимаясь на дрожащих ногах, когда Хикару впечатывает Маки в пол, придавив всем весом и сомкнув на горле когтистую руку. — Я ведь обещал тебе, что если залупнешься ещё раз, — низко гудит Хикару, склонившись над ним. — то я сломаю тебе ногу. Проверим, насколько я был серьезен? Не заставляя долго ждать подтверждения своих действий, он придавливает весом его правое бедро, схватив второй рукой под коленом и начав выгибать ногу в неестественную сторону. Крик Маки отражается от стен, истошный и надломленный. Он пытается оторвать руку Хикару от своей шеи, бьет его в лицо, цепляется за плечи, но тот совершенно не обращает никакого внимания на его вялые трепыхания. На лице Хикару застывает ужасающе спокойная маска ничего не выражающего лица. — Хватит. Только сам Господь Бог знает, сколько сил потребовалось Ёшики, чтобы прошелестеть единственно слово внятно и четко. Рука опустилась на напряженное плечо, и это было страшно. Страшно, когда Хикару, услышав, медленно обернулся, немигающе смотря на него налитыми кровью глазами. Страшно, когда под давлением чужой руки крик Маки оборвался, перейдя на пронзительный, тонкий скулеж. Впервые в жизни Ёшики так сильно боялся за Хикару. Входная дверь скрипнула. Кто-то ахнул от ужаса: — Боже… позовите сенсея! Быстрее! Ёшики покачнулся, едва находя в себе силы, чтобы держаться на ногах, от чего Хикару, моргнув, всё же отпустил Маки, подрываясь с места и подхватывая под локти. Глаза его всё ещё были дикими, но уже начали возвращаться к нормальному цвету. — Ты… в порядке? — хрипло спросил он, глядя на стремительно бледнеющее лицо Ёшики. Тот сначала кивнул, после замотал головой. — Кажется я сейчас грохнусь в обморок. — Ёшики криво улыбнулся, пытаясь сморгнуть пляшущие перед глазами темные пятна. — Ты только не пугайся… Ответом ему послужил судорожный выдох, и руки, что помогли опуститься на пол. Под творящийся вокруг хаос из гула голосов и хлопанья дверей, картинка реальности постепенно померкла.

***

Ёшики сидел на стуле у кабинета директора, низко опустив голову. Он пришел в себя почти сразу, отключившись всего на пару секунд и словив микроинсульт, когда реальность прояснилась и до него допер весь масштаб пиздеца. Конечно же замять ничего не вышло. Прошел уже не один час, а разборки с учителями и родителями до сих продолжались выяснять. Хвала небесам, нога и нос Маки оказались в порядке. Никто не успел совершить неотвратимых последствий. Хлопнула дверь. Тошинори быстро вышел, не оборачиваясь на сына. — Пойдём, — сказал он, даже не останавливаясь. Ёшики поднялся. — Но Хикару ещё там… — тихо начал он. — Пойдём, — отрезал отец, и в голосе прозвучала такая усталость и твёрдость, что Ёшики сразу замолчал. Всю дорогу до машины Ёшики не перестает бить паника, потому что в последний раз такая драка вылилась в очень плачевные последствия. Он не знает, что ему уготовано в этот, учитывая, что всё куда серьезнее, чем их незамысловатая возьня в саду прошлым летом. Пусть и отделался он только ноющей болью в припухшей руке, но все же. Он надеется, что все стрелки не переведут на Хикару, как тогда. Они сели в машину, но Тошинори так и не сдвинулся с места, лишь крепче сжимая ладони на руле. Ёшики первым нарушил тишину: — Ты злишься на меня? Тошинори долго молчал. Потом медленно выдохнул. — Почему ты сам не позвонил мне? — спросил он наконец. Ёшики сглотнул. — Мне жаль… я не хотел доставлять тебе проблем. Отец резко повернулся к нему. Пальцы на руле побелели. — Проблем? — повторил он, и в голосе прорвалось настоящее раздражение. — Ёшики, меня вызвали в школу потому, что моего сына чуть не избили до полусмерти! А я узнаю об этом от директора! Не от тебя! Он резко ударил ладонью по рулю. — Да, я злюсь, Ёшики. Злюсь, потому что я узнаю от чужих людей, что у моего сына проблемы. Я не хочу приезжать и видеть, как ты сидишь разбитый и молчишь. Дело не в том, что ты вляпался. Дело в том, что ты не даёшь мне шанса тебе помочь. Я твой отец. Я твоя семья. Я должен быть первым, кому ты звонишь, когда тебе страшно или больно. А ты снова… снова закрываешься и думаешь, что справишься сам. Ёшики пораженно хлопает ресницами. Вот это поворот. Нет, он правда был готов к тому, что его отчитают, но совсем не думал, что по этой причине. От неожиданности он даже не знает, что ему ответить. Тошинори замолкает, тяжело дыша. Потом продолжает уже тише, но с той же болью: — Я понимаю, что после развода и… после всего, что было, тебе тяжело мне доверять. Но я здесь. Я всегда буду на твоей стороне. Даже если ты будешь молчать и отталкивать. Я всё равно буду пытаться. Потому что ты мой сын. И мне невыносимо видеть, как ты пытаешься справиться со всем в одиночку. Ёшики низко опустил голову, сглатывая липкий, неприятный комок. — …Прости, — выдавил он наконец едва слышно. Тошинори протянул руку и неловко, но крепко сжал его плечо. — Не извиняйся. Просто… в следующий раз позвони. Хорошо? Ёшики молча кивнул, не поднимая глаз. Машина медленно тронулась с места. — Хикару, кстати, здесь вообще ни причем. Я сам всё это начал. — Нарушает Ёшики повисшую тишину, чувствуя, что просто обязан его оправдать. Особенно учитывая то, какую нескладную и в корне неверную версию событий попытались скормить остальным. — Я первый ударил. Он уже в самом конце… Заступился за меня. Тошинори усмехается, видимо, не веря ему наслово. Косится на него, когда встречает серьезный, твердый взгляд сына, и удивленно поднимает бровь. — Да ну? Это ты так разбил лицо тому? — Я. Тошинори пропускает короткий смешок, прежде чем вымолвить: — Наверное, я сейчас прозвучу как очень плохой отец, и не в коем случае не подумай, что я поощряю все это, но все же. Ты молодец. Но больше так не делай. Ёшики хмурит брови, не понимая. А потом до него вдруг доходит. Он впервые оказался не жертвой, а зачинщиком драки. И его отца вызвали, потому что, вау, он сам начал драку, и он, типо, смог дать какой-никакой отпор. И даже обошлось без позорного макания лицом в унитаз. Незнакомое чувство вдруг затапливает грудь, и Ёшики требуется несколько минут усиленной рефлексии, чтобы понять, что это гордость. Она слабая и скромная, но Ёшики больше поражается самому факту ее наличия, так как думал, что она у него вовсе давно атрофировалась. А тут вот оно как. По крупинкам он восстанавливает веру в то, что вовсе не является пустым местом.

***

Дом давно затих. Ёшики лежал в постели уже третий час и не мог уснуть. Тело ныло от ударов, рёбра отзывались тупой болью при каждом вдохе, лицо горело. Он ворочался с боку на бок, то сбрасывая одеяло, потому что становилось невыносимо жарко, то снова натягивая его до подбородка, когда начинало колотить от озноба. Вроде бы дыхание было всегда естественным биологическим процессом, но Ёшики словно забыл, как это делается. Получается как-то тяжело и неправильно. В груди по нарастающей скапливается тянущая, неестественно сильная боль, выталкивая сознание из полудремы. — А-а-а, бл-лять… Новый спазм простреливает горячей волной, вынуждая сбросить одеяло на пол. Вот теперь он не на шутку напуган, потому что это кажется слишком сильным и пугающим для какого-то приступа, и каждый вдох словно разрывает ему капилляры и альвеолы в легких, и это странная боль, неправильная, не имеющая какой-то конкретной точки или места. Отдает в грудь и спину, постепенно расползаясь по всему телу, как лесной пожар, стреляя в кости и выворачивая суставы. Ёшики выгибается дугой над постелью, выдыхая с глухим воем, пытается считать секунды, мысленно перебирать предметы в комнате, окошко, тумбочка, кровать, но это не помогает. Что за… Что со мной… В деснах ноет и пульсирует в голове. Пальцы заламывает на руках в обратную сторону, ноги бьет неконтролируемой судорогой. Ёшики снова подбрасывает над кроватью, и он тяжело падает на пол. Его прохлада на секунду приносит облегчение, но и оно тонет в очередном спазме, пробивающем тело. Я умираю… я точно умираю… Когти с хрустом вырываются из пальцев, царапают пол, оставляя кривые борозды. Он не знает, что сделать, чтобы это прекратилось, куда спрятаться и можно ли вообще сбежать от этой боли. Лишь забивается в тесноту под кроватью, сжимаясь тугим калачиком, протяжно, надломлено взвыв. Во рту становится тесно, и по металическому вкусу он понимает, что слишком сильно прикусил себе язык. Позвоночник ломит, ребра трещат, кожа словно вот-вот лопнет. Кто-нибудь… пожалуйста… кто-нибудь… У него не получается даже толком заплакать или позвать кого-то в голос. Горло перехватывает, и он лишь может, что скулить и задыхаться, срываясь на хриплый, жалобный вой. Это оно… это пробуждение… боже, я не справлюсь… я не смогу… пожалуйста, пусть это прекратится… В дверь комнаты раздается приглушенный, неуверенный звук. — Ёшики? — голос отца тревожно доносится с той стороны. — Ты в порядке? Его инстинктивно тянет рявкнуть «всё нормально», однако новая волна боли ударяет под дых и в челюсть, и вместо слов из горла вырывается долгий, надломленный вой. — Пап… — всхлипывает едва слышно. Хвала небесам, он не стал запираться сегодня. С глухим ударом дверь распахнулась. Тошинори быстро опустился на колени перед кроватью, заглядывая в темноту. — Сынок… боже мой… Он протянул руки и начал осторожно, но настойчиво вытаскивать Ёшики из-под этого импровизированного укрытия. В ответ раздался низкий, звериный рык, Одичав от боли, Ёшики едва различал силуэт отца, вперившись в него замутненными глазами. Когтистая ладонь замахнулась для удара, зубы с прорезавшимися клыками попытались сомкнуться на вытаскивающей его руке. — Не трогай! Не надо! — хрипел он, брыкаясь и вырываясь. Но отец был сильнее. Он обхватил Ёшики за плечи и одним рывком вытащил наружу. Ёшики продолжал сопротивляться, скалился, рычал, пытался вывернуться. Отец низко прогудел, срываясь на предупреждающий рык, прихватив его за шкирку, как совсем маленького. — Тихо. Я сказал — тихо. Ёшики мгновенно обмяк. Всё тело затряслось крупной дрожью. Он жалобно заскулил и уткнулся лицом в прохладные доски пола, тяжело дыша. — Это конец… я не справлюсь… пожалуйста… Пристрелите меня уже наконец. Тошинори сел рядом с ним на пол, прислонившись спиной к кровати, и осторожно уложил голову сына себе на колени. Холодная ладонь легла на мокрый от пота лоб, смахивая прилипшие волосы. — Дыши, — спокойно и твёрдо сказал он. — Глубоко. Медленно. Не сопротивляйся боли. Просто пропускай её через себя. Ёшики замотал головой, всхлипывая. — Нет… ничто не поможет… я не вывезу… это слишком… я сломаюсь… — Ты не сломаешься, — жёстко ответил Тошинори. Его пальцы крепче сжали затылок сына, не давая вырваться. — Я здесь. Я держу тебя. Дыши. Вдох… выдох. Ещё раз. Давай, вместе со мной. Ёшики пытался сопротивляться ещё несколько секунд, но следующая волна боли была такой сильной, что он выгнулся дугой, протяжно завыл и наконец сдался. Боль захватила его целиком. Она выворачивала кости, жгла дёсны, ломала позвоночник, выжигала всё внутри. Ёшики дрожал и скулил в руках отца, вцепившись пальцами в его рубашку, пока тело перестраивалось, ломалось и рождалось заново. Тошинори продолжал тихо, но настойчиво командовать: — Всё будет хорошо. Я с тобой. Держись. Просто дыши… А Ёшики, мокрый от слёз и пота, наконец перестал сопротивляться и позволил боли забрать себя полностью.