Полуденный зной

В коридоре приемной светло и тихо, лишь люминесцентные лампы гудят под потолком, резонируя с глухой пустотой в голове. Ёшики подтягивает колени к себе на скамейку, прижимая их к груди. Морщится, обхватывая себя руками. На предплечье у него подзажившие стежки и вереница шрамов, что до конца жизни будут служить немым напоминанием о своих ошибках, сколько бы он их не прятал. От тишины и долгого ожидания ему делается плохо, он страшно устал и вымотался, хотя ещё даже не середина дня, а его уже клонит в сон и болит голова. От растворенных и циркулирующих в крови препаратов его немного подташнивает и мир перед глазами плывет, отказывается фокусироваться. Но ему обещали, что это лишь временно, а дальше должно попустить и стать легче. По крайней мере он дейстиветельно чувствует, что желание рвать свою душу когтями наконец отступило, а мысли понемногу стали приходить в порядок, перестав зацикливаться на одной самоуничижительной ноте. Ёшики в целом страшно устал мотаться последние недели по кабинетам с отцом, который берет отгулы и не ходит на работу ради него. Привычный укол вины врезается под ребра, но Ёшики не позволяет себе раскрутить её ещё сильнее. Он виноват, правда виноват, но не за то, что принес своим существованием неудобства, а за то, что решил, что в праве отнять свою жизнь. Он думает о том, что чуть не поступил с отцом точно так же, как его мать. Только она все еще жива, она где-то там в Токио, наверняка счастливая и проживающая свою лучшую жизнь без них. А его поступок, то, что он собирался с собой сделать, было бы в тысячу раз хуже. Он смотрит на дверь, за которой сидит его отец, вспоминая, что когда-то давно уже было так же. Кажется, тогда ещё не родилась Каору, и мать ходила с ним так же по приемным и кабинетам, о чем-то споря и ругаясь за дверью. Это было слишком давно, и ему никак не получается вспомнить, в чем была причина, но сейчас он догадывается, что, наверное, первые симптомы стали очевидны ещё тогда. Что привычка держать голову опущенной вниз пошла от страха смотреть в глаза, что он научился разговаривать намного позже, чем читать, что с другими детьми он не умел ладить, не понимая, как подступиться, да и зачем это вообще ему нужно. Пальцы сжимают выданные бланки, очерчивая подушечкой пропечатанное DSM-5: 299.00, приютившееся над врачебной подписью. Это не единственное заключение, но его в том числе подтвержденная депрессия не особо удивляет, если честно. Он соврет, если скажет, что его раз и навсегда покинули мысли оборвать свою жизнь, но теперь хотя бы получается держать их в узде, не давая собственной ненависти и самобичеванию взять над собой верх. Дверь тихо щелкает, Ёшики вздрагивает, оторвав подбородок от коленей. Отец тоже уставший и вымотанный на вид, сеточка морщинок тянется к глазам, седина глубоко проела виски и кое-где коснулась бровей. Тошинори сглаживает хмурое выражение с лица, мягко опуская ладонь на сыновье плечо. — Ну что, поехали домой? — Угу. От его ответа Тошинори тихо поднимает уголки губ и тянет Ёшики под свое крыло, уводя по коридору. Дышать становится самую чуточку свободнее. Свою подтвержденную инаковость в виде психического расстройства Ёшики принимает неохотно, как горькое лекарство, которое наконец ставит его перед фактом, что с ним действительно всегда было что-то не так. Он пытается убедить себя, что это не означает конец света, что, по сути вещей, ничего не изменилось, кроме самого факта, что он теперь обладает этим знанием, укрываясь простынями рецептов и врачебных заключений. Это его новая реальность и ему теперь следует научиться жить с ней. Со всеми своими хроническими болячками, с сожалением и виной перед отцом, с горстью блистеров, рассыпаными конфетти на тумбочке. С осознаем того, что некоторые вещи он никогда не сможет исправить, как и свести полотно шрамов со своих рук. Ему очень хочется привычно утопить себя в болоте самонесовместимости, захейтить до горючих слез и отчаяния, но на одной лишь силе воли он обрывает это желание. Он обещает, обещает ради отца, что справиться, что сможет это пережить и принять. Что не станет ставить на себе крест до тех пор, пока Тошинори так безоговорочно верит в него. Пока у него ещё есть будущее, которое он не успел окончательно запороть, и к которому лишь остается, что идти крохотными шажками. Прискорбнее всего оказывается услышать, что в вопросе развития и инстинктов он всегда был нормальным, просто сам задерживал свое пробуждение, накручивая себя и стрессуя на ровном месте. По крайней мере так сказали врачи, а значит, он и правда все же не пустышка, и у него ещё есть шанс. К списку антидепрессантов и нейролептиков ему накидывают сверху фармацевтическую симфонию из витаминов и гормональных, ставя срок в ближайшие полгода-год. Пусть это немногое, но все же оно дает ему надежду. Ёшики старается не обманываться, он не думает, что это сразу решит все его проблемы, хотя ему и хочется наивно верить в обратное. Тема пробуждения всегда была для него болезненно волнительной, и он так зациклился на ней, что совершенно забыл о том, что в первую очередь он человек и личность, а уже потом альфа. После случившегося он все еще боится посмотреть в глаза членам семьи Индо, а потому до последнего отнекивается и прячется в комнате, стоит тем заглянуть к ним домой. Меньше всего Ёшики хочет увидеть жалость и сочувствие на их лицах. Страшнее всего ему думать о том, что он снова может разглядеть боль в заплаканных синих глазах.

***

Ёшики сидит в прихожей, смотря на свои зашнурованные кеды. Он балансирует между сном и явью на ступеньке генкана, едва держа глаза открытыми, весь помятый с утра и небрежно упакованный в одежду, обвисшую мешком на исхудавшем, изнеможенном теле. В ломких пальцах бездумно крутится телефон с поцарапанным экраном, сообщений нет, да и ждать их не от кого тоже. — Ну как, готов? Он медленно поднимает голову. Силуэт отца тянется высоко вверх, размываясь в очертаниях на фоне темного дверного проема. Ёшики смаргивает нарастающую боль за глазницами, прикладывая усилия, чтобы втягивать воздух и не забывать его выдыхать. Ему хочется сказать нет, поддаться соблазну остаться в безопасности своей комнаты, но на самом деле все не настолько плохо, чтобы и сегодня тоже он решил никуда не идти. Итак пропустил почти два месяца, куда тянуть дальше. Он кивает, медленно поднимаясь на ноги. Прислушивается к слабому биению своего сердца, эху скрипнувшей двери, гулу заведенного двигателя, щелчку ремня. Отец что-то говорит ему, выезжая с подъездной дорожки, но слова доходят, как сквозь толщу воды, приглушенные и едва разборчивые. Ёшики рефлекторно кивает, заламывая пальцы. Он не хочет начинать этот день, но ещё больше он не хочет лишать себя последнего шанса вернуть жизнь в привычный поток. Таблетки и правда работают, и теперь от него пахнет чуть сильнее, чем обычно — как аптечкой, горькими, едкими лекарствами, собственной усталостью и немного солью. Скверное сочетание, но с этим ничего не поделаешь. Ёшики моргает сквозь затуманенные глаза, стоит ощутить теплую ладонь отца поверх предплечья. Запоздало он понимает, что они уже припарковались у школы, и какое-то время сидят в повисшей, гулкой тишине. — Точно уверен, что готов? Кивок. — Если что-то будет не так… Сразу звони мне, хорошо? — Хорошо. Дверь хлопает за его спиной, лямка рюкзака натирает плечо, тянет вниз, придавливая к асфальту. Ёшики вяло переставляет ноги, опустив руки глубоко в карманы брюк, теряясь в потоке коридоров и учеников. Его преследует соблазн перейти на домашнее обучение, он знает, что отец не станет ему отказывать. И все же, Ёшики боится, что тогда совсем растеряет все свои социальные навыки, а ведь после выпуска ему еще придется как-то жить дальше. У него плохо получается заглядывать в будущее и строить на него планы, ограничиваясь лишь стандартным набором «отучиться в университете, найти работу, выжить». Он замирает перед дверьми в класс, шумно втягивая воздух. Ему немного волнительно и страшно, словно он опять оказался в началке после переезда. Пальцы подрагивают, открывая портал в его персональный ад. В помещении стоит шум и гам, одноклассники хохочут, толкаются локтями, обсуждают новые тренды в рилсах и раскидываются мемами во все стороны. Ёшики делает шаг внутрь, и… всё обрывается. Смех затихает, разговоры глохнут, как будто кто-то выключил звук. Все замолкают, смотрят на него большими немигающими глазами. Не поднимая взгляд от пола, Ёшики шаркает к своей парте на заднем ряду, низко опустив голову. Садится, сумка шлёпается под ноги, пальцы машинально поправляют рукава формы. Он залезает в телефон, чтобы хоть куда-то устремить взгляд, не казаться чудиком, что пялится в пустоту. Жизнерадостные картинки соцсетей скользят под разбитым экраном, царапая подушечку пальца. Класс снова наполняется звуками, монотонный поток, гул голосов, всё как всегда. Всё как обычно. Ничего не изменилось. Это его новая реальность, и ему нужно просто принять её. Научиться жить дальше. Он должен. Пообещал. Ради отца. Нога неконтролируемо дергается под партой, и Ёшики становится тошно от ощущения нарастающей тревожности и трагедии. Он хочет спрятаться в ванной или сунуть голову под кран и слушать его белый, ничем не отвлекающий шум. Вместо этого лишь продолжает сидеть на месте, крепко смыкая челюсти и закусывая мягкое мясцо губ. Перед его партой происходит какая-то возня, кто-то пропихивается ближе и замирает перед ней. Сердце ёкает в груди, тоненький лучик света пробивается через пасмурное небо, падая на столешницу. Ёшики медленно поднимает голову, сглотнув комок. Перед ним стоит одноклассница, имя которой он вспоминает не с первого раза. Светлые волосы обрамляют красивое лицо, руки сцеплены в замок. Она мнется перед его партой, смотрит с отпечатком обеспокоенной ноты из-под светлых ресниц. Щеки кусает пристыженный мягкий румянец. Они не друзья — даже не то чтобы разговаривали особо часто, просто Ёшики пару раз одалживал ей свою спортивную форму на физре. Что ей нужно? — Ёшики-кун, ты… в порядке? — голос её тихий, дрожит чуть, глаза изущающе бегают по его лицу. Ох, вот оно как. Он сглатывает, шевеля своим неуклюжим языком. — Да… всё хорошо. Асако ойкает, засуетившись, машет ладошками, отгоняя неловкость, словно надоедливых насекомых: — Прости-прости! Лезу, наверное, не в своё дело, просто… тебя так долго не было, наверное, сильно болел, да? Ребята беспокоились, думали, ты обратно в Токио уехал, поэтому, ну… рада видеть, что у тебя всё хорошо! Он низко опускает голову, чёлка падает на глаза, скрывая взгляд. В груди колет — кто-то… думал о нём? Заметил его отсутствие? Хах… Ёшики вздыхает, борясь с неумолимо растущей тревожностью: он медленно выжимает воздух из своих лёгких — от вдоха на конце языка до нижней части диафрагмы, прежде чем выдавить из себя: — Спасибо… не стоило беспокоиться… Асако переминается с ноги на ногу, как будто не знает, что ещё сказать, косится на ребят за спиной — те перешёптываются, но она улыбается робко, пальцы теребят край юбки: — Ёшики-кун, не хочешь… пойти с нами после уроков? Мы в караоке собирались, будет весело! От такого предложения в груди Ёшики снова что-то ёкает, прежде чем стянуть в удушающем спазме. Несправедливо. Несправедливо давать ему такую надежду после всего, что случилось. Надежду, что всё может стать хорошо. Что он может стать нормальным. Прогулки после уроков, друзья, смех… Это не для него. Больше не для него. Да и не стоит грузить ребят — зовут из жалости, видно по глазам. Сглотнув подступившую к горлу горечь, Ёшики мотает головой медленно, так и не решившись оторвать взгляд от парты: — Извините… я не очень хорош в караоке… Давайте как-нибудь… в следующий раз. — А… да, конечно, — Асако мнется ещё мгновение, кивает сама себе, улыбается вымученно, — ну, поболтаем ещё! Она уходит, кеды шаркают, класс оживает снова. Гул звонка доходит с опозданием. Ёшики переводит дыхание, чувствуя, как тугая пружина в груди чуть расслабляется. Ему все еще душно и нервно, монотонная речь сенсея никак не хочет складываться в понятные и усваиваемые предложения, а буквы на доске сливаются в неразборчивое пятно, словно у его мозга не хватает мощности, чтобы прогрузить рендер реальности. Сенсей предусмотрительно проходит мимо него по списку раз, другой, но пропуск действительно внушительный, и как-то нужно закрывать его. Мел скрипит по доске, сердце Ёшики обрывается, когда его окликают. — Цудзинака, давай ты. Сможешь ответить? Ёшики встаёт из-за парты на едва слушающихся ногах, щурится на доску, буквы сливаются в кашу. Едва разбирает. — Извините, сенсей… Я не знаю ответа. Сенсей качает головой, нахмурившись, брови сходятся над дужкой очков: — Цудзинака, соберись. У тебя такой большой пропуск, тебе нужно нагнать остальных. Давай разберём, что тебе непонятно. Зачитай вслух. Сердце ухает вниз, забившись в висках, и Ёшики задыхается от всей трагедии этой сцены, чувствуя себя загнанным в угол. От нервов он начинает заикаться, поднимая смешки в классе, и ему нестерпимо сильно хочется провалиться сквозь пол, сбежать и спрятаться в комнате. — Уг… уг-гол… с-синус… изви… извините… Сенсей вздыхает, тычет мелом: — Цудзинака, почему ты не сказал, что тебе не видно? Ещё и сидишь на задней парте, это совсем не дело. Поменяйся местами с Ютой и сядь вперёд. Этого ещё не хватало. Под прицелом всего класса Ёшики шаркает вперёд, Маки встаёт, пихает его плечом по дороге, тихо шикнув сквозь зубы ядовитым шёпотом: — Стоило тебе вернуться, как сразу начал доставлять всем проблемы. Ёшики вжимает голову в плечи, садится на переднее место — доска теперь всего в метре, но буквы всё равно плывут. Ему тяжело дышать от ощущения, что все смотрят на него. Голова кружится, горько, горько-горько — тревожный аптечный запах усиливается, стекает вместе с холодным потом по спине по мере того, как сенсей продолжает допрашивать его. Кто-то просит открыть окно — это наверняка из-за него, из-за его вони. Кто-то тихо смеётся — наверняка тоже над ним, над заиканием, над дрожью в напряженных плечах, над всем. Не надо. Они наверняка все поняли. Они все знают про него. Знают. Шепотки. Взгляды. Скрип. Голоса. Хватит. Хватит, пожалуйста, прекратите на меня смотреть. Не надо. Шепот и смешки за своей спиной сливаются воедино, нарастают в гул сотни голосов и крики в свой адрес. Тысячи глаз упираются в его затылок, прожигают его спину кислотой, голос сенсея не доходит до него, размытые записи на доске вдруг складываются в четкие слова: ТВОИ СТАРАНИЯ БЕСПОЛЕЗНЫ. Приходит в себя Ёшики уже когда сидит в пустом классе. Солнце клонится к закату, отбрасывая длинные тени, пылинки висят в косых лучах. Он смотрит на свою тетрадь: невнятные карандашные каракули, едва ли пара разборчивых слов. Затем медленно поднимает взгляд — мир плывёт, как в тумане. Уроки давно закончились, время половина пятого, часы над доской тикают громко в тишине. Он медленно поворачивает голову к окну, не находя в себе сил встать. Он не уверен, что хорошо справился. По ощущениям тянет на полный провал, но он все еще жив, все еще может найти в себе силы, чтобы дышать и думать про завтрашний день. Даже если все повторится точно так же, он наверняка вывезет и это. Нужно просто заново привыкнуть. Нормально. Пока получается. Ёшики медленно встает, отрывая подошвы ног с усилием, будто те приросли к полу. Мир плывет, парта скрипит под ладонями, когда он опирается на нее, чтобы не покачнуться. Глубокий вдох дается с небольшим хрипом. На выдохе он уже может собрать себя по кусочкам, шаркая к выходу из класса. Пальцы скользят по ручке, дверь дергается в сторону и… заперто. Замок гулко щелокает, не поддаваясь. — Хах… Сухой смешок вырывается сам, эхом отскакивает от стен пустого класса. Чёрт, как же ему везёт на подобное. Ну вот опять. Снова его случайно закрыли в классе. Случайно ли?.. Мысль вязнет, но таблетки все еще работают на ура, не позволяя скатиться в бездну паранойи и самобичевания. Ёшики делает два шага назад, тяжело опустившись за ближайшую парту. Сумка шлёпается на пол, он достаёт телефон, уставившись в список контактов. В окно лезть не вариант, со второго этажа ему самому не спуститься. Нужно, чтобы кто-то открыл… Отец ещё на работе, не хочется его дёргать, да и беспокоиться он будет сильно. Ёшики и так ему проблем доставил сполна: больница, потрепанные нервы, бессонные ночи… Индо-сан… Нет, он не в праве его отвлекать из-за своих хотелок. Надо бы позвонить сенсею, попросить отпереть, но тогда… чёрт, тогда отец точно узнает, примчится, начнутся разборки, поиск виноватых. Чёрт, чёрт, чёрт… Ёшики закапывается пальцами в волосы, оттягивая их с небольшой силой. Сердце дергается неприятно и резко, и он прикрывает глаза, сглатывая тревогу. Пальцы подрагивают, дыхание сбивается, и Ёшики сильнее сжимает волосы, не позволяя расплывающейся реальности ускользнуть из рук. Ему слишком хорошо знакомы эти приступы, и он перебирает в памяти советы врачей, дышит с задержкой в четыре секунды по квадрату, справляясь с дрожью. Все нормально. Все нормально, все нормально, все нормально. Все как всегда. Все как и раньше. Хорошего понемногу, и глупо было рассчитывать, что его счастье будет длиться долго — те дни с Хикару, смех, урчание, поцелуи, планы на будущее… Иллюзия, перечеркнутая жирным крестом. Нужно просто смириться, просто привыкнуть, что такова его судьба. Быть тенью. Он выдержит. Он справится. Он… По пустому классу доносится тихий, как шепот, щелчок замка. Ёшики вскидывает голову. Никто не входит. Он делает два шага к выходу, подобрав сумку, тянет дверь в сторону. Мягким шелестом она отъезжает вбок, но за ней никого. Выглядывает в коридор — длинный, тёмный, закатный свет льётся через окна оранжевыми полосами, — и успевает увидеть лишь мелькнувшую за поворотом тень: силуэт, быстрый, как призрак. В груди ёкает сильнее — ему хочется думать, что это мог бы быть он, но это лишь ложная надежда, сладкая, как яд. Ему нет до него никакого дела. Наверное, над ним просто кто-то подшутил, одноклассник, а потом решил открыть, чтобы дело не дошло до скандала, до жалоб родителям. Хах… Подшутили. Накинув сумку на плечо Ёшики ныряет в золотые лучи предзакатного солнца, пол блестит, эхо шагов резонирует у стен. Спускается на первый этаж, открывает шкафчик с обувью, дверца скрипит. И… хах, да что ж это такое. Как будто снова в началке оказался. Даже улыбку навевает. Внутри лежат кеды с туго запутанными шнурками и какой-то обидной припиской на корявом клочке бумаги. Ёшики выкидывает его, особо не вчитываясь. Садится на лавку, методично развязывая узлы, напоминающие ему свои собственные мысли и чувства. Грудь мерно поднимается и опускается вниз, дыхание ровное. Нормально. Пока справляюсь. Школьные ворота остаются позади, и ему честно не очень хочется идти на станцию. Погода отвратительно хорошая для начала зимы, и чаша весов склоняется в пользу длительной пешей прогулки. Достаточно тихой и размеренной для того, чтобы разжевать и укомплектовать мысли по полочкам. Пусть Ёшики все еще немного страшно оставаться наедине с ними, особенно когда теперь он знает, до чего они могут его довести и накрутить, но все же. Каждый в своем теле одинок, и эти два месяца показали ему, каким пугающим человеком он может стать, если продолжит в том же духе. Длинная полоса дороги тянется вдоль пустых рисовых полей и заиндевевших верхушек гор. Ёшики ступает по ней, надеясь вернуться домой до захода солнца.

***

И все же во владения Кубитачи он ступает уже затемно. Фонари мигают над головой, отбрасывая длинные тени на покосившиеся домики. Он тормозит, внезапно услышав перед собой голос. — Ёшики… Он замирает, подняв голову. На узкой тропе, под пятном фонарного света, стоит Хикару. Голые ветки деревьев над головой сплелись в тёмный коридор, заросшие заборы по бокам сжимали пространство, делая его тесным, как будто мир сузился до них двоих. Хикару смотрел на него, сжав кулаки, глаза устремлены на него, полные чего-то, что Ёшики не мог разобрать: злость? Презрение? Отвращение? Ёшики остановился, лишь глядя на него широко раскрытыми глазами и чувствуя вой сердца в сжимающихся висках. Тишина повисла, тяжёлая, как морозный воздух. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле, как ком. Да и что он мог ему сказать после ссоры, после молчания, после боли, что разъела его изнутри. Было ли хоть что-то, что он мог сказать сейчас? Хикару кашлянул, шагнул ближе, но остановился, глядя в сторону, пальцы теребили край куртки. Свет от фонаря собрался в его волосах, упал на лицо, подсвечивая обрис челюсти. Как же он красив — думал Йошики, рассматривая его. За эти месяцы лицо Хикару заточилось в скулах и подбородке, потеряв детскую мягкость в чертах. И взгляд поменялся, стал острее и тверже, а глаза — словно еще ярче, горя в полутьме синими всполохами. — Ёшики… я… — начал Хикару, голос его прозвучал сипло, будто он тоже не знал, что сказать. — Не стоит, — прервал Ёшики, опуская глаза, неспособный выдержать сейчас этот взгляд. Так ярко. — Что?.. Ему требуется досчитать до тридцати, чтобы успокоить свое обливающееся кровью сердце и заговорить: — Со мной все в порядке. — Слова сорвались с губ, тихие и едва слышные. Ветер подхватил их и рассеял по воздуху. Меньше всего Ёшики хотел жалости от него. Пальцы сжали лямку сумки, сердце билось гулко и больно. Волосы упали на глаза и он позволил себе прерывисто вдохнуть, прежде чем подавиться от чужого ответа. — Врешь ведь. Камешки зашуршали под подошвами чужих кроссовок, носки которых оказались в поле зрения. Пожалуйста. Ёшики опустил голову ещё ниже, сделав крохотных шаг назад. Коротко дернул плечом, вяло усмехнувшись. Прозвучало горько и слабо. — Хах… Не надо. Земля под ногами мерно раскачивалась, тело ощущалось вялым и каким-то чужим. Страшно сильно хотелось домой. — Ёшики. Прошу тебя. Пальцы сжались, веки плотно сомкнулись, отрезая его от чужого света. Липкая капля прохладного пота скатилась от затылка под ворот рубашки, вынудив рефлекторно поежиться. Не смотри на меня с жалостью. — Ты все еще ненавидишь меня, да? Ёшики моргнул. — Что? Плечи вздрогнули, ветер подхватил волосы, зашуршав ветвями над головой. Ёшики вскинул голову, в лобовую встречаясь с затопившей радужку синевой. — Я просто… Черт, я не могу и дальше делать вид, что всё в порядке. — Хикару резким движением провел по своим волосам, пальцы задержались у затылка, сжимая. Взгляд устремился в сторону. Ёшики сглотнул, шевеля своим неуклюжим языком: — О чем ты вообще?.. Хикару вздрогнул, кулаки сжались сильнее. — Я понимаю, что ты не хочешь меня больше видеть, — Он замялся, шагнул ещё ближе, но всё ещё смотрел в сторону. — Я… злился, хотя знал, что во всем виноват. Но… черт, Ёшики, я не хотел… так. Ёшики почувствовал, как внутри всё сжалось. Мысли текли вяло, слова Хикару доходили до него как сквозь воду, теряя смысл. Это его ответственность. Это он бросил Хикару, не дав ему и единого шанса. Он отрезал все связывающие их нити, и теперь пришло время для разговора. Ёшики крепко зажмурился, боясь, что просто не вынесет, если еще раз взглянет на это лицо. Ему нужно за все расплатиться, как бы тяжело и больно это не было. — Я… тоже не хотел. И… мне правда жаль… — Язык заплетался, слова ложились тихо и неровно, с паузами, путаясь точно так же, как и шнурки на обуви — Прости. Тебе, тоже, наверное, как и остальным, тоже… тошно смотреть на меня. Зря я… зря вернулся. Прости… — он поджал пересохшие губы, пытаясь унять подкатившую дрожь. Самая длинная за последние пару месяцев жалкая пародия на речь выходила через силу, — скоро я перейду на домашнее обучение. Тебе больше… больше не буду мозолить тебе глаза. Прости. Надо было сделать это раньше, сразу же после того, как… А не, не тянуть со всем… доставлять… неудобства. Хикару резко поднял взгляд, глаза расширились, он шагнул вперёд, почти вплотную, цитрусовая горечь с острыми нотами ударила в нос. Ёшики вздрогнул, подняв голову. — Что ты вообще несешь?! Неудобства? Жаль? Ёшики, это ты крикнул, что ненавидишь меня! Ты ушел, забанил везде, и… и всё! Избегал, делал вид, что меня просто не существует! Я думал, ты… знать меня больше не хочешь! — слова резали воздух, хлестая по щекам, голос стрелял в висок, — А потом ты чуть не..! И теперь… я вообще ничего не понимаю. Да, я виноват, что из-за меня ты… Но почему, почему ты отказался от всех, и за что извиняешься сейчас? Ёшики замер. Сердце ухнуло, а потом судорожно заколотилось в горле. Воспоминания о том дне были размытыми, как старая пленка, поеденная временем. Он так и сказал? Что ненавидит? Его? — Но ведь… но… Осознание прошибло впалую грудь, содрогая тело. Дыхание замерло. Это он решил, что больше не нужен Хикару. Он сам ушел. Сам закопался в своей боли настолько, что предпочитал делать вид, что не видит, как больно делает другим. Точно так же, как делал это с отцом. Колени подогнулись и Ёшики опустился на корточки, проведя дрожащей ладонью по лицу. Смех прорвался из горла — резко, неожиданно, надломленно. Он тихо захохотал, сжимая волосы у виска в пальцах. А затем поднял размытый взгляд, горько улыбнувшись. — Хикару. Я… дурак. Самый законченный на свете кретин. Я думал, что если оттолкну тебя как можно дальше, то тебе станет легче. Это он отрезал всех, решив, что он никому не нужен, хотя на самом деле был не нужен только самому себе. Смех прервался на всхлип, Ёшики моргнул, снова потеряв фокус в зрении. Таблетки все еще глушили эмоции, но их было так много, что он едва справлялся с подступающей тошнотой. Наверняка от него пахло сейчас так горько, что никто бы не захотел подступать к нему. Он плотно сомкнул глаза, заставляя себя дышать глубже. А затем вздрогнул, ощутив, как теплые ладони мягко разжимают его пальцы, до боли стиснувшие волосы, и стирают влагу с щек. Лицо Хикару перед ним было размытым, нечитаемым белым пятном. — Я так… так сильно хотел исчезнуть, что вел себя, как последний мудак… — Голос надломился, глаза жгло, словно в них выдавили шампунь, — х-хах, ненавижу себя… Колени упали на землю и крепкие руки сомкнулись вокруг его сгорбленных плеч плотным кольцом. Что Хикару тоже трясет, Ёшики почувствовал, когда уронил лицо в подставленное плечо. Он опустил взгляд, пытаясь заставить себя дышать ровно и аккуратно, чтобы случайно не задохнуться его запахом. Запахом едкой до слез цедровой горечи, сожалений, шампуня. И он такой красивый в этом теплом освещении фонарного столба, что Ёшики хочется выть. Кричать. Просить пощады. — И правда дурак, — Хикару хмыкнул над его ухом, поглаживая по спине, и Ёшики булькающе рассмеялся сквозь всхлипы. — П-прости меня… Я не должен был так… Всё испортил… р-разрушил. — Только если ты сначала простишь меня. Он угукгул в чужое плечо, ныкнувшись в него влажным носом. Родной голос растапливает зиму вокруг них, а тепло пальцев, когда Хикару берет его лицо в свои ладони, подставляя под свет, растапливает Ёшики. — Хикару… — Он хочет сказать, что не прощает, потому что никогда не считал его виноватым, что виноват только он сам. Что скучал по нему. Что его так чертовски сильно не хватало. Что он не хотел, и все ещё не знает, как ему жить дальше. Что без него он, как без света, и вообще никак по-другому не может. Что он устал, безумно сильно устал притворяться, что может быть сильным. Что он наконец-то рад признаться в своей слабости и предстать перед его судом. Будь что будет. — Я люблю тебя, Хикару. Пожалуйста, дай мне шанс всё исправить.