Грязный бизнес

Рассвет застал Нила на крыше его убогой квартиры. Он сидел на краю, свесив ноги в пустоту, и курил, наблюдая, как ночь медленно отступает, уступая место грязно-серому свету. Воздух был холодным и влажным, пахло дождем, который так и не пошел. Его собственный запах — сливался с утренней свежестью, но не мог заглушить тот, что преследовал его всю ночь — призрачное эхо бурбона, пепла и металла. Он не спал. Не мог. Каждый раз, закрывая глаза, он снова чувствовал тепло кожи Эндрю под своими пальцами, слышал его сдавленные стоны, видел его глаза — сначала полные ярости, а потом... пустые. Не пустые от безразличия, а пустые от того, что за ним не осталось ничего, кроме усталости. Он вспомнил свои слова: «Завтра мы решим, что делать с этой хуйней». Какая нахальная самоуверенность. Как будто он действительно мог что-то решить для Эндрю Миньярда. Этот человек был как ураган — непредсказуемый, разрушительный, и ты мог только стоять на его пути и надеяться, что выживешь. Спустившись в квартиру, он принял ледяной душ, пытаясь смыть с себя остатки ночи. Вода обжигала кожу, но не могла смыть память. Он смотрел на свое отражение в запотевшем зеркале — на рыжие кудри, на шрам на щеке, на синяки под глазами. Он выглядел как человек, который проиграл битву, о которой даже не подозревал. Он пришел в «Лисью нору» раньше всех, как и договорились. Бар был пуст и молчалив. Он заварил два кофе в старой эспрессо-машине, положив в один стакан три ложки сахара. Его руки дрожали. Он злился на себя за эту слабость. Дверь скрипнула. Нил обернулся. Эндрю стоял на пороге. Он выглядел... собранным. Его белые волосы были аккуратно зачесаны, черная футболка без единой складки, пирсинг в брови поблескивал в тусклом свете. Его запах — бурбон и пепел — был под строгим контролем, как доспехи. Ни тени вчерашней уязвимости. Он молча подошел к стойке, его взгляд скользнул по двум стаканчикам с кофе. — Пунктуальность — твоя новая черта, Джостен? — его голос был ровным, без эмоций. — Я всегда пунктуален, — Нил отодвинул к нему стаканчик. — Три ложки сахара. Эндрю взял стаканчик, но не сделал ни глотка. Он смотрел на Нила, его карие глаза были холодными и оценивающими. — Ну так что? Каков вердикт? Нил глубоко вздохнул. Он готовился к этому разговору всю ночь, но все заученные фразы показались ему сейчас невероятно глупыми. — Я не собираюсь извиняться, — начал он. — Потому что не сожалею. Эндрю медленно поднял бровь. — Продолжай. — И я не буду давить на тебя или требовать чего-то, — Нил говорил тихо, глядя прямо на него. — То, что случилось... это случилось. Мы оба этого хотели. Пусть и не признавались в этом даже самим себе. — Смелое заявление, — язвительно заметил Эндрю. — Ты теперь знаешь, чего я хочу? — Нет, — честно признался Нил. — Но я знаю, чего хочу я. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Я хочу, чтобы Дрейк и ему подобные держались от тебя подальше. И если наша... договоренность... помогает этому, я хочу ее продолжить. — Договоренность, — повторил Эндрю безразлично. — Какое красивое слово для притворства. — Оно перестало быть притворством, — резко сказал Нил. — Вчера. И ты это знаешь. Эндрю наконец отхлебнул кофе. Он не спорил. Он просто стоял и пил, его взгляд был прикован к стойке. — Допустим, я соглашусь, — наконец произнес он. — Каковы новые правила? Ты будешь таскать меня за собой, как трофей? Требовать, чтобы я пах тобой? Подчинялся? — Нет, — Нил покачал головой. Он подошел ближе, но не нарушая его личное пространство. — Правила те же. Никаких прикосновений без твоего разрешения. Никаких команд. Только публичная демонстрация для чужих. А для нас... — он запнулся, подбирая слова. — Для нас — кофе по утрам. И возможность не врать, по крайней мере, друг другу. Эндрю изучал его долгим, пронизывающим взглядом. Он искал слабость, ложь, скрытый мотив. — А если я скажу «нет»? — спросил он, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес. — Если я просто уйду и буду делать то, что делал всегда? — Тогда я не буду тебя останавливать, — тихо ответил Нил. Сердце его сжалось от этих слов, но он знал, что это единственный возможный ответ. Любая попытка контроля с его стороны будет встречена взрывом. — Но я буду здесь. И кофе с тремя ложками сахара будет ждать тебя. Каждое утро. Наступила тишина. Снаружи доносился шум просыпающегося города. Эндрю допил свой кофе и поставил стаканчик на стойку с тихим стуком. — Ты идиот, Джостен, — произнес он беззлобно. — Наивный, глупый идиот. Он развернулся и направился к выходу. У двери он остановился, не оборачиваясь. — Я подумаю. И вышел. Нил остался один с двумя пустыми стаканчиками. Он не чувствовал ни облегчения, ни разочарования. Была лишь тяжелая, утомительная ясность. Битва была проиграна, но война еще не закончена. И он, как и обещал, не собирался отступать. Он подошел к окну и увидел, как невысокая фигура Эндрю скрывается за углом. Улица была пустынна. Но для Нила она внезапно обрела название. Она вела к нему. Прошло три дня. Семьдесят два часа напряженного молчания, прерываемого лишь необходимыми фразами о работе. «Передай виски». «Подмести у входа». «Сет зовет». Нил держал свое слово. Он не давил. Не искал взгляда. Не пытался возобновить разговор. Он просто был. Как скала, о которую разбивалась любая попытка Эндрю вернуть их общение в русло чисто деловых, отстраненных отношений. Каждое утро ровно в десять он ставил на стойку два стаканчика с кофе. Один — черный, для себя. Второй — с тремя ложками сахара. Он не ждал, не смотрел в сторону двери. Он просто оставлял его там и занимался своими делами. Первый день Эндрю проигнорировал стаканчик. Он простоял до вечера, пока Нил не вылил его в раковину с каменным лицом. Второй день. Эндрю вошел, его взгляд скользнул по стойке. Он замедлил шаг на долю секунды, затем прошел мимо, как будто не заметив. Но через полчаса, когда Нил вернулся из подсобки, стаканчик исчез. Третий день. Нил поставил кофе и отвернулся, чтобы поправить полку с бокалами. Он услышал тихий звук, когда картонный стаканчик поставили на дерево. Он обернулся. Эндрю стоял у стойки, держа в руке свой кофе. Он не смотрел на Нила. Он смотрел в окно на грязную улицу, но он стоял рядом. Всего в метре. Его запах — бурбон и пепел — сегодня был менее едким. Более... задумчивым. Они простояли так несколько минут в полной тишине, каждый в своем мире, но связанные этой хрупкой, молчаливой традицией. Именно в этот момент дверь бара распахнулась, впустив уличный шум и тяжелую, знакомую поступь. Дрейк. Он выглядел лучше. Синяки пожелтели, нос все еще был искривлен, но в его гладах горел знакомый огонь наглой самоуверенности. Он, похоже, решил, что буря миновала, и можно снова заявлять свои права. — Миньярд! — его голос пророкотал, нарушая хрупкое перемирие. — Соскучился по мне, сахарок? Эндрю не шелохнулся. Он медленно, с преувеличенным спокойствием, отхлебнул свой кофе. Но Нил видел, как напряглись его пальцы, сжимая картонный стаканчик. Нил не стал ждать. Он не бросился вперед, не встал между ними. Он просто... переместился. Один шаг в сторону, чтобы оказаться чуть ближе к Эндрю. Не защищая, не прикрывая. Просто занимая позицию. Рядом. Его движение было едва заметным, но Дрейк его уловил. Его взгляд скользнул с Эндрю на Нила, и его ухмылка померкла. Он увидел не угрозу, а картину. Два человека, стоящие вместе в тихом баре утром. Пьющие кофе. Молчаливые, но единые. — Утро доброе, Дрейк, — ровно сказал Нил. Его голос был спокоен, но в нем не было и тени приветливости. — Тебе что-то нужно? Дрейк замер, его мозг, похоже, обрабатывал новую информацию. Раньше Нил был просто препятствием. Теперь он был частью ландшафта, неотъемлемой частью сцены, в центре которой стоял Эндрю. И этот ландшафт говорил яснее любых слов: «Ты чужой здесь. Уходи». — Просто зашел поздороваться со старым другом, — пробурчал Дрейк, но его уверенность дала трещину. — Приветствие принято, — парировал Нил. — Теперь можешь идти. Он не повышал голос. Он не принимал бойцовскую стойку. Он просто констатировал факт. Дрейк постоял еще мгновение, его взгляд метнулся от Нила к Эндрю и обратно. Эндрю все так же не смотрел на него, он изучал содержимое своего стаканчика с кофе, но его поза, его молчаливая солидарность с Нилом, были красноречивее любого вызова. С проклятием Дрейк развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что стекло задрожало. Тишина, которая воцарилась после его ухода, была иной. Напряженной, но не опасной. Наполненной невысказанными словами. Нил не смотрел на Эндрю. Он взял свой стаканчик и сделал глоток. Кофе уже остыл. — Спасибо, — тихо сказал Эндрю. Это были одно слово. Простых, лишенных эмоций. Но для Эндрю Миньярда они значили больше, чем любая страстная речь. Нил кивнул, все еще глядя перед собой. — Не за что. Они допили свой кофе в молчании. Когда Эндрю поставил пустой стаканчик на стойку, он не ушел сразу. Он задержался на секунду, его плечо почти касалось плеча Нила. — Завтра, — сказал Эндрю. Это не был вопрос. Это было утверждение. — Завтра, — подтвердил Нил. И в этот раз, когда Эндрю ушел, Нил не чувствовал пустоты. Он чувствовал начало чего-то нового. Хрупкого, как первый лед, но настоящего. Их собственный, молчаливый кодекс, состоящий из стаканчика кофе и двух слов, которые значили больше, чем тысяча клятв. Тишина после ухода Дрейка была густой и значимой, как невысказанное признание. Нил собрал пустые стаканчики, механически вымыл их и поставил сушиться. Действия были привычными, но воздух вокруг вибрировал от чего-то нового, хрупкого. Эндрю не ушел. Он стоял у стойки, его пальцы медленно выбивали беспокойный ритм по отполированному дереву. Его запах, бурбон и пепел, сегодня был с горькой нотой, словно прожженное горло после крепкого виски. — Он не отстанет, — тихо произнес Эндрю, ломая молчание. Его голос был низким, без эмоций, но в нем слышалась усталая убежденность. — Он как таракан. Выбьешь одного — десять новых приползет. Нил закрыл дверцу под стойкой и облокотился на нее, глядя на Эндрю. — Тогда мы будем бить тараканов, — просто сказал он. — Пока не надоест. Им или нам. Эндрю коротко, беззвучно усмехнулся. — Наивный идиот. Ты думаешь, это что, благородный поступок? Защищать честь омеги? — Нет, — Нил покачал головой. Он смотрел прямо на него, его голубые глаза были серьезны. — Я защищаю тебя. Не как омегу. Как человека, который умеет постоять за себя, ты... не должен делать это постоянно в одиночку. Слова повисли в воздухе. Эндрю отвернулся, его взгляд уставился в стену, но Нил видел, как напряглась его челюсть. — Одиночество... — он произнес это слово с таким ледяным презрением, что стало понятно — оно для него не пустой звук. — Одиночество — это роскошь, Джостен. Когда тебя не трогают. Он замолчал, его пальцы сжались в кулаки. — Дрейк... — Эндрю сделал паузу, подбирая слова, которые, казалось, обжигали ему губы. — Он не первый. Просто он... настойчивее. И у него больше прав, по его мнению. Потому что кто-то когда-то уже... расписался на мне. Сердце Нила упало. Он не был наивен. Он видел шрамы, не только на предплечьях. Он видел ту пустоту, которая оставалась после насилия, того, что отнимает у человека не тело, а право им распоряжаться. — Он тебя... — Нил не мог заставить себя договорить. — Изнасиловал? — Эндрю закончил за него, его голос был резким, как удар стекла. — Попытался. Один раз. Получил ножом под ребра. Второй раз не рискнул. Пока. — Он повернулся, и в его гладах горел холодный, яростный огонь. — Но он не успокоится. Потому что для таких, как он, мы не люди. Мы вещи. И если вещь сопротивляется, ее нужно сломать. Нил чувствовал, как ярость, старая, знакомая, поднимается в нем волной. Но это была не слепая ярость. Она была холодной и целенаправленной. Он хотел найти Дрейка и разобрать его на молекулы. — Я убью его, — тихо сказал Нил, и в его словах не было бравады. Только констатация факта. — Нет, — резко парировал Эндрю. — Не убьешь. Потому что тогда придут Мориямы. И тебя не станет. А за тобой потянутся и другие. Аарон... Он произнес имя брата, и его голос впервые дрогнул. Словно Аарон был его ахиллесовой пятой, самым уязвимым местом в его броне. — Аарон... — Эндрю заколебался, его взгляд стал отрешенным. — Он думает, что я не знаю. Про его... проблемы. Глупый ублюдок. Тряпки, таблетки, что там еще... Он пытается убежать. Как будто это возможно. Нил замер. Он слышал шепотки о том, что Аарон балуется чем-то тяжелым, но не думал, что Эндрю знает. И уж тем более не думал, что это его так беспокоит. — Он пытается заглушить боль, — тихо сказал Нил. — Как и многие. — Боль? — Эндрю фыркнул. — У него нет понятия о боли. У него были... есть... люди, которые о нем заботятся. А он... — он с силой сжал кулаки. — Он выбрал самый простой и самый тупой способ все испортить. В его голосе звучала не только злость. Звучала боль. Боль брата, который вынужден смотреть, как самый близкий человек разрушает себя, и не может ничего поделать, потому что тот не принимает помощь. Нил смотрел на него — этого низкорослого, язвительного, невероятно сильного человека, который носил на себе шрамы всего мира и пытался нести ответственность за тех, кого считал своими. И его сердце сжалось от странной, болезненной нежности. — Мы не можем контролировать их выбор, Эндрю, — очень тихо сказал Нил. — Мы можем только быть рядом, когда они оступятся. Эндрю резко поднял на него взгляд. Его глаза были яркими, почти черными от переполнявших его эмоций. — А кто будет рядом с нами, Джостен? — его голос сорвался на шепот. — Кто будет рядом, когда мы оступимся? Нил не ответил. Он просто подошел к нему. Медленно, давая ему время отступить, оттолкнуть. Но Эндрю не двигался. Он стоял, сжавшись, как раненый зверь, и смотрел на Нила с немым вопросом. Нил не обнял его. Не прикоснулся. Он просто встал перед ним, закрывая его собой от всего мира, от всех Дрейков и всех бед. — Я, — просто сказал Нил. — Я буду рядом. И в тишине пустого бара, пахнущего кофе и старыми тревогами, это прозвучало как самая страшная и самая исцеляющая правда. Эндрю не ответил. Он просто закрыл глаза, и его плечи на мгновение обмякли, сбросив невыносимую тяжесть. Нил видел, как он дрожит. Он видел, как по его сжатым кулакам бегут судороги. Он осторожно, как бы невзначай, протянул руку и коснулся его костяшек. Всего на мгновение. Тепло кожи, шероховатость шрамов. Эндрю вздрогнул, но не отдернул руку. Он стоял, дыша неровно, и позволял этому простому, немому прикосновению быть их общим якорем в бушующем море. Они не говорили больше ни слова. Им и не нужно было. Все, что можно было сказать, уже висело в воздухе между ними — тяжелое, горькое, но настоящее. Как запах пепла после пожара, который напоминает о том, что выжил.