Дрожь и трепет

Скара сидел на подоконнике перед окном, открытым настежь, спасаясь от духоты первых сентябрьских дней. Клубы дыма лениво выплывали наружу, распадаясь в дрожащем воздухе. Он пытался вспомнить, какая по счёту эта сигарета. Раздражающе медлительная мелодия в трубке аккомпанировала суетливым мыслям о занятиях, а шум города, напротив — ускорял их темп. «Вы первый в очереди на соединение. Пожалуйста, оставайтесь на линии!» — Здравствуйте! У меня заблокировался счёт, я хотел бы узнать, как разблокировать… Хорошо, сейчас продиктую номер… В течение месяца? Но я не могу столько ждать, может быть, мне подойти в банк? … Нет-нет-нет, не нужно переводить меня на… — Твою мать! — Скара отбросил телефон на кровать и закрыл лицо руками. Переговоры с банком ничего не изменили: счёт разблокируют через месяц, а зарплату с прежней работы всё ещё не выплатили. Скара уже на автомате отстукивал ритм «Коппелии», которая прочно въелась в сознание, в ожидании ответа хозяйки квартиры. Как только хозяйка взяла трубку, он объяснил своё затруднение — и худшее опасение сбылось. После дня на раздумья она попросила его освободить квартиру через две недели.

***

На следующей репетиции почти всё время командовал Фремине. Итэр притаился и почти не подавал голоса — что для него было очень непривычным поведением. Скара сразу понял: он просто выжидает момент, чтобы позлорадствовать. Кадзуха тоже не выказывал эмоций. Они, вместе с Синь Янь, были необычайно тихими. Синь Янь с опаской поглядывала на друга. После того как все включились и разогрелись на привычном репертуаре, Итэр наконец подал голос: — Теперь рапсодия. Ну что, готовы? — он бросил взгляд на Каэдэхару, едва сдерживая нетерпение. — Угу, — только и ответил Кадзуха. Фремине включил композицию. Весь оркестр прослушал первые пару минут, после чего дирижёр дал свои комментарии по каждой партии. Вновь запустили метроном и начали работу со всеми группами по отдельности: духовые, ударные, струнные, медные духовые — наконец, каждый должен был отработать первые такты с пианистом. Скара наблюдал за Кадзухой, прислушиваясь к каждому нюансу, с тем же азартом, с каким другие парни обычно следят за ходом футбольных матчей. Пока все репетировали по отдельности и не синхронизировались, тяжело было понять, какого развития ожидать от этого конфликта. Да и никто не стал бы винить Кадзуху за ошибки на первой репетиции. Тем не менее, пока остальные музыканты отрабатывали свои партии, Скара, не сдержавшись, шёпотом обратился к Кадзухе: — Ты раньше хотя бы слышал это произведение? — Обижаешь, — блондин прищурился и улыбнулся в ответ. — Правда знаешь? Кадзуха кивнул и повернулся к собеседнику, готовый к обсуждению. — А играть пробовал? — Восемнадцатую вариацию и первые десять пробовал на последнем курсе музыкальной школы. — Ты же можешь отказаться, зачем… — начал Скара, но сзади раздался голос Итэра. — Если вы уже готовы, может, начнём с вас? — Итэр наклонился через плечо Кадзухи и пролистал партитуру хозяйским, преподавательским жестом. — Ну что, готов показать себя? Кадзуха кивнул. Итэр подошёл к Фремине, сдерживая ухмылку. — Мне кажется, у него может получиться, — тихо произнёс дирижёр так, чтобы услышать его мог лишь Итэр. — А мне кажется, если он бросил музыкальную школу в последний год, была на то причина. — Думаешь, не сдал экзамены? Причины-то могут быть разные. — Все, кто бросают на полпути — недоучки, — категорично отрезал Итэр. Фремине скомандовал: — Так, сейчас вместе с оркестром — первые две части. Потом Кадзуха, продолжаешь в одиночку. — До куда? — До куда сможешь. Сейчас оценим артикуляцию и динамику, — сказал Фремине, и его ладони зависли в воздухе. — На этот раз темп берём оригинальный, — обратился дирижёр к Кадзухе настороженным, предупредительным тоном. Тот лишь кивнул. Можно было услышать, как некоторые ребята глубоко вздохнули, пытаясь сбросить напряжение. Казалось, все ждали, что парень за фортепьяно начнёт лажать — вот тут-то Итэр и отыграется. Итэр встал с остальными. Все музыканты приготовились, ожидая команды. Смычки застыли над струнами, пальцы — над клавишами. Первый взмах руки дал отправную точку. Ориентируясь на жесты дирижёра, музыканты вспоминали каждый штрих и замечания — звук поднялся, атаковал, затем стих. Первые такты отгремели и спустились к ритмичной подготовке, затем остались струнные, которые были лишь подложкой для сольной партии фортепьяно. Скара с напряжением ожидал момента, когда мелодия разгонится и весь оркестр остановится, давая Каэдэхаре возможность продемонстрировать свою партию. Синь Янь затаила дыхание, когда наконец Фремине последний раз увёл ладони вниз. Все звуки оборвались, и только клавиши удивительно легко и точно воспроизводили каждую фразу. Пальцы ловко скакали по клавишам — он выдержал и темп, и характер мелодии сохранил. Скара слегка наклонился вперёд, чтобы разглядеть, как спокойно и удивительно хорошо Кадзуха солирует. Он перевёл взгляд на Итэра, в глазах которого можно было без труда прочитать гнев. Губы расплылись в ухмылке. Это был не его триумф, но злорадствовал он так, словно отомстили за него. Наконец Кадзуха переглянулся с Фремине, который подал жест остановиться. — Пока достаточно, — скомандовал он, расцвёл и, улыбаясь робко, добавил: — Чёрт, это было очень даже хорошо! Главное теперь всё то же самое с оркестром повторить. Сможешь? — Думаю, смогу, — Кадзуха улыбнулся в ответ. Было видно, что теперь он не скрывает радости. Не удержавшись, он перевёл взгляд на главного критика всего оркестра и улыбнулся теперь уже ему. — Не знал, что существуют такие самородки, — сухо проговорил Итэр, встретив взгляд Кадзухи. — Ну что-ж, главное теперь не начать лажать с оркестром. Все музыканты, не сговариваясь, переглянулись. Кто-то едва заметно прыснул, кто-то закатил глаза. Оркестр вновь продолжил собирать партии воедино с последнего места, на котором остановились. К концу репетиции все музыканты собрались и решили ещё раз повторить всё с начала и до шестой вариации. Вновь стены музыкального зала содрогались от яростного вступления. Скрипка подхватила партию пианино, и Скара с двойственным чувством упоения и напряжения поглядывал за игрой Кадзухи. Музыка лилась спокойно и уверенно, как вдруг… к концу четвёртой вариации, когда мелодия слегка поникла, затем снова набрала темп, он запнулся. Оркестр вернулся к тому же моменту. И ещё раз. И снова. Звук замер, Кадзуха тихо выдохнул, зажмурил глаза, и виновато повернулся к Фремине: — Прости! Извините, ребята, сам не знаю, что случилось. — Ничего. Попробуем с самого начала, чтобы размяться к этой фразе. Давайте, — спокойно приказал Фремине. На этот раз в оркестре сфальшивил кто-то другой, и вновь начался цикл повторений. Один раз получилось почти идеально, но на пятой вариации снова ошибка — Кадзуха случайно перескочил целый аккорд. Все продолжали играть, но ошибка, повисшая в воздухе, покосила темп и кубарем сбила звучание остальных партий почти до шума. — Простите, простите, это снова я, — извинился Кадзуха и сгорбился над клавишами, придавленный стыдом. — Видимо, рано мы обрадовались. Сглазили тебя, — вполголоса съязвил Итэр, с головой выдавая своё злорадство. Скара сжал челюсть и тяжело вздохнул. Отчего-то в нём поднималось напряжение всё больше с каждой неудачей Кадзухи. Перед глазами возникли стены школы-интерната, в которой он учился, и в костяшках пальцев свело от напряжения. Каждый раз после ошибки он слышал недовольный голос профессора. В животе застыл ком из страха и злости.

***

Репетиция закончилась поздно вечером. Скара одним из первых покинул аудиторию и отправился в уборную, чтобы вымыть руки и слегка освежиться. В голове не унимались мысли о том, что он всё ещё не решил проблему с квартирой и деньгами. Он приложил холодные влажные пальцы к векам. Потирая виски, он услышал через открытую дверь голоса и выглянул: в коридоре Кадзуха заговорил с Итэром. — Скажи, почему ты на меня так ополчился? — Потому что я вижу, что ты талантливый музыкант. Я сразу это понял, — ответил Итэр. Когда он повернулся, то встретил удивлённый взгляд собеседника. — Но тем не менее, ты бросил музыку, даже не дойдя до финальных экзаменов. Нельзя делать всё наполовину и ждать, что тебя везде встретят с распростёртыми объятиями. — Разве я не могу заниматься музыкой для себя? И вообще, почему тебя волнует то, что я бросил музыкалку? У меня могли быть свои причины. — Да потому что у всех нас бывают моменты слабости. Но настоящий музыкант продолжает, несмотря ни на что. Я знаю, что многие ребята из оркестра уступают тебе, но для них музыка — не хобби. И однажды они обойдут тебя. То же самое обо мне — я не такой, как ты. Мне тяжело давалось всё, за что я брался, но музыку я люблю, поэтому оставил только её. Я отказался от всего остального, и мне каждый день приходилось доказывать, что я заслужил своё место, где бы я ни находился. Для тебя всё вокруг — игра, а для меня — борьба. Ты прямо как моя сестра, — на последних словах его голос стал тише. — Наверное, это нелегко — быть против всех, вместо того чтобы просто встать на свою сторону, — после этих слов возникла небольшая пауза. Скара замер, будто эти слова были адресованы и ему. — Чего? Я и так на своей стороне. И на своём месте. Пришло время и для тебя вернуться на своё место. — Оркестр может быть местом, где я свой. Меня приняли все, кроме тебя. — Оркестр должен быть единственным местом. Нельзя писать стишки, потом идти в бар со своими джинглами и баловаться оркестром в своё свободное время. Думаешь, я не встречал таких, как ты? Тех, кто уже бросил этот путь, но продолжает метаться в надежде, что можно усидеть на всех стульях сразу — быть профессиональным музыкантом и тусить на рейвах по вечерам. Эдакие творческие чудаки. Ты бросишь после первого же выступления или даже до него. Я знаю, что уйти окончательно сложно, но сделай свой выбор и смирись с ним. Здесь Итэр отвернулся и зашагал по коридору прочь. Кадзуха обернулся на шорох и заметил Скару, шагающего мимо них. Скара с Кадзухой молча шагали в одном направлении по разные стороны одной тесной улочки. Скара докурил сигарету, и вдруг с ним поравнялся Кадзуха. — Преследуешь меня? — спросил он у белобрысого. — Я тоже живу в той стороне. — Тяжёлый выдался вечер. — И не говори. — Вот скажи, почему ты ему просто не вмажешь? Или не пошлёшь куда подальше? Кадзуха пожал плечами. — Это не сделает мне чести. Да и сомневаюсь, что мне полегчает. — Может, не сделает чести, но, готов поспорить, ты порадуешь большую часть оркестра. И главным образом — меня. Кадзуха засмеялся. — Как он может не злить тебя? — Злит иногда. — Почему ты продолжаешь подыгрывать ему? Разве не видишь? Он пытается тебя унизить. — Именно поэтому я не хочу отказываться от этой композиции или молча уходить. Если я просто уйду — будет унизительно. А так, может, он сам поймёт, насколько его идея с рапсодией абсурдна. — Так он и понимает. Он специально делает всё, чтобы ты ушёл. Специально выбрал композицию с невозможным уровнем сложности, чтобы ты не справился, а твоя подруга стыдилась за вас обоих. — Знаешь, главное — я верен себе и честно стараюсь. — Если ты откажешься играть эту песню, не будет позорно. Никто на твоём месте не смог бы. — Я хочу попробовать. Меня злит, что он запрещает нам оставаться, потому что я знаю: все, кого пытается выдавить Итэр, могут, даже как любители, быть классными музыкантами. — Может быть, но он ждёт от вас не этого. — Почему мне должно быть интересно, что от меня ждёт Итэр? Я знаю, чего он добивается. Но университетский оркестр — это просто университетский оркестр. Не все приходят сюда из-за высоких амбиций, и он рано или поздно это поймёт. Мы здесь прежде всего ради музыки и ради удовольствия, а свои профессиональные навыки каждый отрабатывает как может в остальное время. Да и если бы мы играли как попало — тогда понятно. Но лично я отношусь к выступлению серьёзно. — Знаешь, Итэр меня раздражает, но я тоже не понимаю, почему ты ушёл из музыкальной школы под конец? Ты ведь отличный пианист. Кадзуха ответил так же легко, как и на все прежние вопросы: — Отец разболелся в тот год. Моё решение уйти тогда никто не понял, кроме него. Наверное, я всё-таки мог бы закончить музыкальную школу и поступить в местную консерваторию. Но мне было морально тяжело, и я не стал. Решил заняться чем-то другим. Скара нахмурился и замолчал, погрузившись в собственные мысли. — Я знаю, почему это может удивлять тебя или Итэра. Для меня музыка тоже была всей жизнью — до тех пор, пока не умер отец. В нашей семье все были музыкантами. А ещё у нас было семейное дело: мы изготавливали инструменты, — в голосе парня звучало тепло, но лицо выдавало истинные эмоции. На секунду оно помрачнело, в глазах застыла глубокая печаль, но когда Кадзуха заметил взгляд собеседника, он тут же мягко улыбнулся. Скару даже покоробило его самообладание. «Эта откровенность… Может, он просто хочет выпытать сочувствие?» На самом деле он понимал, что это не так, но прикасаться к чужой боли было слишком непривычно. — Сначала мои предки изготавливали только традиционные инструменты, принадлежащие инадзумской культуре, вроде сямисэна или кото. Затем уже мы с отцом и дедом взялись за прочие классические инструменты — вроде скрипки, гитары и флейты, — продолжал Кадзуха. Его голос притих. — Но мастерски получалось делать лишь традиционные инструменты, которые теперь не пользуются спросом. Дела пошли на спад. Начались долги. Отец много работал, чтобы воскресить бизнес, но ничего не помогло, а потом он заболел. Мне было ужасно обидно, что дело целых поколений исчезнет в наших руках, но папа ни о чём не сожалел. Он всегда видел, что в рамках музыки и традиционных инструментов мне тесно, и я хотел попробовать себя в чём-то другом. Он тоже когда-то был таким. Тогда он взял с меня обещание, что я буду делать только то, что хочу. Так я и поступил. Не буду врать тебе, что никогда не сожалел об этом. Скара так и не понял, какие мотивы были у парня, но хотелось верить, что с ним просто поделились историей. Возникло странное чувство неловкости, словно ему совершенно неоправданно осмелились доверить тайну. Он насторожился: возможно, Кадзуха просто видит в нём того, кем он не является. — Почему ты рассказал мне об этом? — Не знаю. Просто это та правда, которую люди ждут от меня, когда узнают, что я бросил музыку. Обычно я отвечаю, что столкнулся со сложными обстоятельствами, но никто не принимает мои слова всерьёз. И тогда я думаю: может, эти обстоятельства и не помешали бы многим другим музыкантам продолжить свой путь. Только вот я, видимо, не музыкант — раз уж я не готов посвятить себя только музыке. Оба замолчали. Кадзуха вдруг сам обратился к Скаре: — А почему тебя раздражает Итэр? Ты разве не согласен с тем, что оркестр — не для таких, как я? — С чего ты взял? Мне нет дела до чужих поступков. Захотел присоединиться — пришёл. Это ведь не настоящий оркестр. — Тебе нет дела, но ты почему-то спросил, — с улыбкой отметил Кадзуха. — … Любопытно стало. А с чего ты взял, что я такой, как Итэр? — Я не думаю, что ты такой же. Наоборот, мне почему-то кажется, что ты на моей стороне. Или мне просто хочется так думать? — сказал он, будто обращаясь к самому себе. «Чудак», — подумал Скара. — Кажется, я видел тебя в баре «Лютес» пару раз? Или в универе? Скара оторопело прокашлялся. К его удивлению, лицо залило жаром. — Наверное, в универе виделись… А может, и в баре. Я работал там неподалёку раньше, — выкрутился он. — Тогда понятно. Знаешь, я, кажется, вспомнил. В универе я видел, как ты играешь в этом оркестре пару раз. Ты ещё и раньше всех приходишь — вот почему я тебя запомнил. — Ты уверен, что не следишь за мной? — Скара усмехнулся, всё больше смущаясь. Быть объектом внимания для него не в новинку, но сейчас, его смущало то, как он был рад вниманию именно этого парня. — Скорее наблюдаю, — отшутился Кадзуха. Его голос звучал легко, но Скара был в замешательстве: может ли флирт звучать так безобидно? Да и флирт ли это? Зачем сообщать кому-то, что наблюдаешь за ним? — Ты очень хорошо играешь. — Я знаю, — самодовольно ответил Скара. — Ты тоже ничего. Играешь неплохо, — поспешно добавил он, надеясь, что его оговорка осталась незамеченной. Он даже не глянул в сторону собеседника, но услышал, как тот усмехнулся. — У меня перед следующей репетицией будет окно, я хочу прийти пораньше. Если ты будешь там, может быть, порепетируем вместе? — Давай, как хочешь, — небрежно ответил Скара и заметил, что белобрысый парень ему улыбнулся. — Что ж, мне туда. Тогда до скорого! — произнёс он и повернул на перекрёстке. «Что, чёрт возьми, сейчас произошло?» — подумал Скара, чувствуя, как тёплое щемящее чувство растекается по груди.