Дрожь и трепет

До выселения оставалась всего пара дней. Банк, по закону подлости, не отвечал, как и прежний начальник. Хозяйка уже начала показывать комнату другим потенциальным жильцам, а Скара с каждым днём всё больше осознавал, что, если другое жильё не найдётся, идти будет некуда – поиски квартиры ни к чему не привели из-за осеннего наплыва студентов. Пришлось всё-таки обратиться за помощью к своему старому знакомому. Тарталья был владельцем ресторана, где Скара раньше подрабатывал, давая живые выступления. И кажется, этот Тарталья по какой-то причине неплохо к нему относился. Начальником он был довольно шумным, пожалуй, даже немного надоедливым. Когда Скара увольнялся, этот парень из Снежной в своей бодрой манере сказал: «Ну, если вдруг тебе понадобится помощь, обращайся, но помни, что я всегда вернусь за долгом». Конечно, Скар надеялся, что до просьбы дело не дойдёт, но обстоятельства распорядились иначе. Помимо ресторана Тарталья владел целым зданием недалеко от Академии и сдавал квартиры студентам. У него была свободная комната, и как только Скара узнал об этом, он согласился встретиться, даже не глядя на фото. Скара окинул взглядом здание, ещё раз проверяя адрес: таблички с адресами были крошечные, а нумерация — хаотичная. Расположен дом отлично — всего пара остановок до академии. Наконец, поднявшись на нужный этаж, он постучал в дверь. — Пожалуйста, пусть он сдаст её мне. Чёрт, неужели я так много прошу? - шептал он под нос, пока ждал. Скара поздоровался с Тартальей, и тот почти сразу приступил к экскурсии по квартире и разъяснению условий проживания. Из узкого коридора двойная дверь вела в просторную гостиную. Отсюда же был выход на маленькую кухню — их с гостиной разделяла лишь короткая стенка поперёк длинного помещения. В стене с другой стороны была дверь, которая вела в спальню. — Вот эта комната сдаётся. Небольшая, но, как видишь, всё есть. — Отличная комната, — воодушевлённо сказал Скара и слегка осёкся, пытаясь сдержать восторг. — Кхм… но я могу оплатить только за один месяц, депозит — через неделю. Я заплачу сразу же, как только банк восстановит счёт, — произнёс он твёрдо, уверяя прежнего начальника в своей честности. — Я помню. Да и знаю я, что никуда ты не денешься, — усмехнулся Тарталья. — У меня ещё с прошлого рабочего договора есть твои данные, — молодой хозяин хитро подмигнул. Обсуждая нюансы договора, они направились к ванной и туалету. Вновь выйдя в коридорчик, Скара увидел в дверях второй спальни девушку, смотрящую на него прифигевшим взглядом. — Ты и есть новый арендатор? Знакомый Тартальи? — А вы, видимо, снимаете вторую комнату? — спросил Скара, поначалу удивлённый такой фамильярности, но затем вспомнил. — Ты та… — Да-да, та самая, — кивнула ему девушка и скрестила руки на груди. — Тиори. — Приятно… познакомиться? Снова… — Скара всё ещё, мягко говоря, недоумевал. «Ну пиздец…» — мысленно констатировал он. — Тиори снимает здесь вторую комнату, будь добр, не обижай её! — бодро вставил вдруг Тарталья, заметив напряжённые взгляды ребят. — А вы что, знакомы? — Не совсем… — Если вы знакомы, значит, ситуация облегчается. — Я бы так не сказал, — задумчиво протянул Скара. — Ваш приятель нагрубил мне пару недель назад в кофейне, где он работал. Так это про него вы сказали «ответственный малый»? — девушка смотрела на Тарталью прищурившись, и голос её звучал скорее иронично, а не враждебно. — Эх ты, Скарамучча, ничему тебя жизнь не учит! — Тарталью вся эта ситуация забавляла. Он, улыбаясь, похлопал знакомого по плечу. Скара сверлил взглядом потенциальную соседку. Недолго думая, он оценил ситуацию и понял, что Тиори не позволит ему здесь жить. А даже если позволит… «Не хватало только этой истерички под боком», — подумал он и уже внутренне начал придумывать, как ещё выкроить время на поиски других вариантов. — Видимо, я не могу рассчитывать на эту комнату. Что ж, не буду тратить ни своё, ни ваше время. — Скара попрощался с обоими и поспешил уйти, чувствуя недоумевающий взгляд Тартальи. «Сука, ну я что, правда так многого просил!?» — он направился домой, чтобы забрать учебники и скрипку для сегодняшней репетиции.

***

В музыкальном зале Скара продолжил листать объявления о жилье и строчить всем подряд. К его раздражённости прибавилось ещё и волнение, когда он вспомнил, что сегодня договорился порепетировать с Кадзухой. Когда он устало отложил телефон и достал скрипку, дверь в зал открылась. Тот, кого он вспоминал, пришёл на репетицию пораньше, как и обещал. Почти не переговариваясь, они сразу же приступили к репетиции — Скара уже был наготове и дал понять, что к разговору не расположен. Кадзуха тоже был весьма собран, даже взволнован, и с удовольствием приступил к игре. В тех частях Рапсодии, где должны были играть другие инструменты, Скарамучча подбирал аккорды на ходу или импровизировал. Кадзуха хорошо держал темп. Пару раз он сбивался, кое-где торопился, кое-где давал слишком резкий штрих, но играл гораздо лучше, чем со всем оркестром. Когда они пару раз прошлись по вариациям от первой до восьмой, Скара и думать забыл о проблемах с выселением. Возможно, темп и атакующий настрой музыки помогли ему выпустить пар. Пока он смотрел на то, как пальцы партнёра бегают по клавишам и аккомпанировал ему в этой погоне, собственная паника унялась. Особенно любопытно было замечать перемену в Кадзухе, когда после седьмой вариации ярость и решительность отражались не только в движении рук, но и в глазах. По неведомой причине нарастающая страсть на этом обычно безмятежном лице казалась ему чертовски притягательной. Когда они закончили очередной прогон, Кадзуха поднял взгляд на Скару, и тот тут же отвернулся. — Неплохо получается, — сдержанно подытожил он. — Кое-где хромаю, — пожал плечами пианист. — Ну ничего. Лучше, чем было с оркестром, — он подвинул стул ближе к фортепьяно и сел. — Кстати, ты говорил, какая вариация у тебя получается лучше всего? — Восемнадцатая, — ответил он. Скара попытался припомнить. Кадзуха слегка встряхнулся, сбрасывая напряжение с плеч. Он перевёл дыхание и принялся наигрывать мелодию. — Примерно вот так она звучала, — белобрысый сначала небрежно сыграл самые узнаваемые аккорды, затем замедлился и продолжил с самого начала. Скара тут же узнал композицию, но решил не прерывать игру. В противовес всему, что они играли прежде, эта мелодия полилась тихо и спокойно. И Кадзуха был прав — эту вариацию он играл лучше остальных. Дело было даже не в том, что она была плавной, в отличие от взрывной пятой или девятнадцатой. В его исполнении музыка оживала: совсем слегка касаясь клавиш в начале, он извлекал из инструмента то светлое чувство, которое можно полностью растерять в небрежных штрихах и поспешных переходах. Скара присоединился к исполнению, осторожно вкрапляя в ткань музыки скрипичный аккомпанемент, боясь потревожить звучание привычными для него резкостью и экспрессией. Два инструмента зазвучали в гармоничном, изящном дуэте. Не переглядываясь, без лишних слов, они подчинились музыке и чувству, которое она в себе несла. Звук, естественный как дыхание, был везде — казалось, даже внутри впервые за неделю звучало умиротворение. Каждая фраза идеально начиналась и идеально заканчивалась. Скара уже и забыл, когда в последний раз испытывал столько трепета во время игры на инструменте. К последним аккордам в нём переплелись восторг и тихое, позабытое переживание, названия которому он не находил. В медитативной задумчивости он отложил скрипку в сторону. — Жаль, что для выступления мы взяли не её, — нарушил тишину Кадзуха. — Она самая красивая из всех. — …И из всех вариаций самая «попсовая», — задумчиво добавил Скара, чтобы немного сбить градус чувственности, повисший в тишине. — Мне как-то не нравится слово «попсовая». Да и разве это плохо? — в голос Кадзухи на секунду закралась обида, но затем он задумчиво продолжил, всё ещё в очень воодушевлённом состоянии: — Даже удивительно, как Паганини и его музыкальная тема — из тех самых каприсов, которые доводят скрипачей до безумия — в инверсии, которую исполнил и пересобрал Рахманинов, стала такой поэтичной, будто это признание в любви, исполненное на пианино. Эти произведения тесно связаны, но словно отражают две стороны медали. Дуальность… разных явлений что ли. Например, творчество — через технику и одержимость у Паганини, против творчества через жизнь и созидание у Рахманинова. И ведь всё в мире может иметь такой контраст, а музыка может это выразить: любовь как поддержку и тепло; любовь как способ контроля. Музыка как сложное и требующее дисциплины занятие; музыка как растворение в процессе и путь к сложным эмоциям, — он произносил эти слова на одном дыхании, с таким пылом, что им хотелось заразиться; вот только позволить себе такое было страшно и непривычно. Скара погрузился мыслями в озвученное Кадзухой сопоставление. Ведь действительно, нужно быть в демоническом, мученическом смысле одержимым, чтобы идеально играть каприсы Паганини — он был хорошо знаком с этой одержимостью. И «Рапсодия» продолжает демоническую тему, но эта одна восемнадцатая вариация — словно проблеск света. В этой вечной гонке, бесконечном заучивании, оттачивании, повторении, Она — как чувство слияния с музыкой. Восхождение к чувственности. К тому упоению и созиданию, к которому ты обращаешься, когда слушаешь музыку один на один. Сам с собой. Скара повернулся к Кадзухе, не зная, как продолжать этот непривычно откровенный для него разговор, и вдруг вспомнил, что тот учится на литературном творчестве. Теперь его красноречие стало чуть понятнее. — Ты пишешь эссе или статьи о музыке? — Не пробовал. — А зря. Вряд ли Рахманинову нужна реклама, но его восемнадцатую вариацию ты мне «продал». Даже несмотря на то, что я нечасто такое слушаю. — А что ты слушаешь? Вопрос застал Скару врасплох. — Всякое. Пьесы, которые разучиваю, сочинения, которые собираюсь разучивать, ну и всё, что попадается под руку, — небрежно ответил он. Ему вдруг захотелось сменить тему. Ведь доверить кому-то свой музыкальный вкус — словно обнажить душу. Не каждый человек станет искать в песнях из чьего-то плейлиста смысл, но этот парень, с его проницательным взглядом и поиском символов во всём окружающем, наверняка даже мимоходом глянет — и разглядит слишком много. А музыка и без того очень личное. Заметив, как Скара замкнулся, белобрысый писатель решил вернуться к сказанным ранее словам: — Ты действительно такое не слушаешь? — Обычно нет. А что? — А играл сейчас так, будто всю жизнь только её и слушал. — Я… не знаю, как это получилось, — ответил он без лукавства. — Такая музыка мне не даётся. Обычно я как раз приверженец технически сложных произведений, как у Паганини. — Интересно... — Кадзуха смотрел перед собой, и его задумчивость насторожила Скару: будто любой кусочек информации, которым он делится, может уличить его целиком — все его страхи, сомнения, черты характера. Рядом с этим парнем страшно озвучивать мысли: ведь он относится к ним серьёзно и каждую словно пропускает через себя. Он решил убрать скрипку в футляр, и, когда вернулся на свой стул рядом с Кадзухой, взгляд коснулся тонких пальцев, игру которых он наблюдал. На кончиках пальцев левой руки были мозоли, и эта же рука была скрыта повязкой из тонкого лоскута ткани. Скара вдруг подумал: наверняка за той лёгкостью, которой прикрывается парень, которого он изначально принял за неженку, скрыто множество бессонных ночей и утомительных репетиций. Наверняка он точно так же изводил себя репетициями до беспамятства. Или нет? В любом случае, прикосновение этих пальцев к клавишам было таким нежным, осторожным, а иногда и ловким — на особо виртуозных моментах, — что казалось, будто ему всё даётся играючи. Но именно это и выдаёт истинное мастерство — игра без надрыва. Ведь срыв и напряжение — этап, который нужно пройти, чтобы овладеть техникой на таком уровне, где музыка становится лёгкой и непосредственной. Взгляд на тонкие кисти вызвал ещё одну нежданную мысль — каково прикосновение этих пальцев на коже? От пианиста веяло теплом, но такими ли тёплыми были бы его руки, если их коснуться? Скара очень явно представил, как большим пальцем очерчивает сухожилия его кисти, а остальными пальцами украдкой скользит под рукав, чтобы услышать чужой пульс. Посмаковать его неторопливый ритм и раствориться в нежном трепете. Стоило этой тёплой фантазии закрасться в сознание, как он раздражённо дёрнул головой, смахивая мысль, будто назойливую муху. Он отвёл взгляд от парня, но в груди всё ещё упрямо клокотало волнение, и собственная реакция злила его. Он резко встал и двинулся к выходу из зала. — Ты куда? — поинтересовался Кадзуха. — Мне нужно покурить, — бросил Скара, сбегая от собственных мыслей.