Дрожь и трепет

Из просторного, хорошо освещённого музыкального зала Академии искусств Фонтейна доносились звуки инструментальной музыки. Стройный ряд музыкантов окружил Фремине. Он дирижировал и вместе с тем следил за правильностью исполнения композиции. После их «разминки» со Скарой, Кадзуха отлично справлялся со своей партией, по крайней мере с первой её частью. А вот вторую они повторяли по многу раз, почти без перерывов. На таком темпе настоял Итэр, ведь композиция сложная, каждый аккорд должен быть исполнен безупречно. Никто не осмелился спорить. Репетиция началась поздно. В зале темнело, и студенты включили свет. Шея затекла от долгой игры и Скаре захотелось размяться. Во время короткого перерыва он заметил на часах 19:41. Он украдкой глянул на Кадзуху — тот сидел за фортепьяно, сосредоточенно листал партитуру и делал пометки, проигрывая отдельные моменты на клавишах. Не в силах оторваться, Скара вглядывался в жесты пианиста. Ловить изменения в его тонких чертах стало привычкой. А заряжаться его спокойствием — потребностью. Прямо сейчас, после двух часов репетиции и уже просто смертельно осточертевших аккордов, он нуждался в спокойном тембре голоса, в осторожно выверенных движениях кистей, в задумчивых речах парня. Но всё это казалось чем-то недостижимым. Короткая пауза закончилась, и после неё многие стали предлагать разойтись, но самопровозглашённый глава уходить отказался: — Мы ещё не закончили репетировать. Сейчас восьмая вариация звучит просто отвратительно, — Итэр уселся на своё место и демонстративно продолжил играть. — Так мы вряд ли закончим с ней сегодня, — ответила Синь Янь. — Да, но такое чувство, что мы даже не начали. Вы все сегодня как сонные мухи, — недовольно бросил Итэр, даже не глядя на девушку. — Мы все после пар сюда пришли. Все устали. Лучше у нас уже не получится. — Это вы хотели взять композицию поинтереснее. Поэтому, пока у вас не получится что-то хоть немного вменяемое, будем сидеть и репетировать. — Ребята, не ссорьтесь. Быстрее начнём — быстрее закончим, — встрял Фремине. Скара вздохнул и приготовился к продолжению репетиции. Синь Янь села на своё место, начиная понемногу вскипать. Остальные тоже заняли свои места без настроения. — Тебе легко говорить. У тебя элементарнейшая партия, — прошипела девушка. — Так и у тебя не сложная. Или ты надорвёшься, если порепетируешь ещё хоть полчаса? — он встал с места и повысил тон. — Ты больше всех умничала — вот теперь и не вякай! Скара поднял голову на Итэра, чувствуя, как в нём поднимается гнев. Этот громкий голос что-то в нём всколыхнул, и он уже готов был вмешаться, как вдруг: — Сядь, — зазвучал строгий голос Каэдэхары. — И не нужно повышать тон. Синь Янь права — здесь уже все устали и хотят домой. Если мы уйдём пораньше разочек — мир не рухнет. — Хорошо, Каэдэхара. Видимо, так ты и привык работать? — заговорил он тихо и отчётливо. — Вот тебе такое условие: мы пройдёмся ещё один раз — только один — и если ты хотя бы темп покажешь хороший, у меня ноль претензий. Просто расходимся. Прямо сейчас. Кадзуха смерил Итэра свирепым, полным решимости взглядом и сел за пианино. Оркестр снова приступил к репетиции. Остальные ребята старались даже не переглядываться, и все уже чувствовали, что на этой «одной попытке» они не разойдутся. Музыка громыхает снова — с самого первого такта. Яростные движения Кадзухи не мешали ему, тем не менее, с выверенной точностью и виртуозно отыгрывать каждую фразу. В том, как пальцы бегали по клавишам, было нечто демоническое, и Итэр улыбнулся одним уголком губ — словно это и было то, чего он ждал. Какая-то безумная одержимость овладела Каэдэхарой, и он идеально отыгрывал всё вплоть до проклятой восьмой вариации. Здесь он сделал одну крошечную помарку и, видимо, растерявшись, ещё несколько следом. Звуки фортепьяно резко смолкли, и в гробовой тишине было слышно, как он шумно выдохнул весь воздух разом. — Хорошо. Ещё раз, — сухо произнёс Кадзуха. Скара смотрел на него, смутно догадываясь, что, возможно, это небольшое «пари» имело какое-то личное значение для Кадзухи. После этого провала все начали отрабатывать восьмую вариацию, как и договаривались. Время от времени, глядя на Кадзуху, Скара замечал, как тот сжимает и разжимает ладонь, на которой была белая повязка. На этот раз он с каждой попыткой выдавал игру всё хуже. К концу стало совсем плохо. Итэр подал раздражённый голос, прерывая всех остальных: — Можешь просто играть по нотам? Ты что, впервые их видишь? Скара почувствовал, как резко кольнуло меж рёбер, и жар поднялся к груди. Дирижёр что-то говорил, но звуки поглотил гул крови что стучала в висках. В эхе музыкального зала он слышал чужой, давно забытый голос. В мгновение ока он оказался в своей школе, где над ним возвышался профессор. От желтушного приглушённого освещения рябило в глазах. Пальцы почти онемели — он не чувствовал, как они сгибаются и разгибаются. Сознание — в исступлении. От усталости он пропускает все звуки, как шум на фоне. Но мышечная память помогает ему на автомате передвигать пальцы по грифу скрипки, а второй рукой извлекать звук смычком. Кто-то, случайно войдя в аудиторию, мог бы изумиться этой профессиональной игре. Но для профессора Дотторе это было посредственностью. Музыка продолжала литься и ласкать слух идеальным исполнением. Затем он допустил глупую оплошность — совсем как в прошлый раз, — но самозабвенно продолжал играть, наивно надеясь, что профессор не заметил. Звук скрипки резко обрывается — в юношу летит партитура. Дирижёр предложил чуть замедлить темп. Скара слышит, как волнение в нём самом возрастает всё больше с каждым взглядом на Каэдэхару. Пульс учащается. Другое лицо норовит втиснуться в сознание. Кровь стучит в висках так громко, что он не способен слышать собственное исполнение. Они сыграли ещё раз, но после этого решили не продолжать. — Ладно, следующая репетиция в этом же зале, в среду. До конца недели, может, и отточим уже эту партию. Если наш новенький перестанет играть как глухой... — последние слова звучали тихо, но Скара расслышал каждое. Раздался грохот — упала табуретка. В ту же секунду он развернул Итэра за плечо — и со всей силы ударил в челюсть. Итэр поднялся и тут же кинулся к обидчику с яростью в глазах, но окружающие их со всех сторон музыканты принялись оттягивать друг от друга парней. Начался хаос. В толкотне кто-то спешил оказаться подальше, кто-то кутал инструмент в футляр, защищая от неосторожных грубых движений, кто-то пытался унять драку. Скару вывели в коридор. Всё тело дрожало. Слова Фремине глохнут под боем пульса. В костяшках пальцев — тупая боль. Тишина режет пространство — звонкая и белая, как после взрыва. Тишина гудела, и сквозь неё пробивался знакомый голос: — Иди пока в зал, я останусь с ним. Сердце бешено колотилось, а в глазах темнело от перегрева. Чужие дрожащие руки робко гладят плечи. Ладонь — слишком знакомая и тёплая — легла на лоб. — Ты весь дрожишь… и горишь. Может, выпьешь воды? Гул и дрожь резко унялись, но теперь он не мог дышать, ведь Кадзуха стоял слишком близко. — Мне ничего не нужно. Уйди, — он тут же отвернулся и собрался было сбежать, как его остановил один из преподавателей. Скара так и не обернулся к Каэдэхаре. Почти сразу после инцидента он оказался в учительской, а на следующий день — в деканате. Он избегал встреч с Кадзухой. Шагая после пар домой, в тот день, когда ему назначили наказание, он услышал звук уведомления на телефоне: «Извините, комнату уже сдали». — Сука… точно! Как только он зашёл домой, пришлось собирать вещи, и он, не задумываясь, тут же позвонил Тарталье.