Дрожь и трепет

Ада́жио (итал. Adagio, «ада́джо» — медленно, спокойно) — медленный музыкальный темп, вторая степень главных музыкальных движений, более быстрый, чем ларго (самый медленный темп), но медленнее анданте. Кадзуха нашёл арт-класс в отдалённой части центрального здания кампуса. Большие окна просторной аудитории выходили на задний дворик. Пожелтевшие ивы и багровеющие клёны своей листвой укрыли помещение от активного солнца. Отражения от листвы играли мягкими пастельными пятнами на белых стенах. От коридора аудиторию отделяла стеклянная перегородка, за которой комната буквально дышала творчеством: студенты лепили, клеили, вырезали, рисовали, подходили друг к другу, общались в небольших группах. С одной стороны они сидели за столами, с другой — за мольбертами. К стенам примыкали стеллажи с книгами и образцы творчества самых причудливых форм. — Давно пришёл? — послышалось из-за спины. Кадзуха просиял было поворачиваясь к знакомому, но Скара выглядел уставшим и угрюмым. — Только что, — ответил Кадзуха. — Давай подойдём к наставнику, — без долгих вступлений предложил Скара, уже направляясь в класс. Они вошли в аудиторию и дождались, пока наставник освободится. Молодой человек, заметив парней, приветливо улыбнулся: — Добрый день! Меня зовут Альбедо. Вы здесь, кажется, впервые? С чем пришли? — Добрый. Я Скара. Меня сюда отправила профессор Кусанали. — Хорошо, присаживайтесь вот тут, — наставник провёл их к партам в конце помещения у окна. — Расскажи, пожалуйста, подробнее… Пока наставник объяснял задание Скаре, Кадзуха слегка отвлёкся на обстановку и картинки, висящие на стенах. Некоторые изображали простой сюжет, а на других ничего невозможно было разобрать. Одна работа особенно привлекла его внимание: чёрная фигура маленького человечка стояла на прозрачном пластике, и под пластиком были острые узкие красные конусы. Человечек словно парил над прозрачным «полом», не обращая внимания на шипы из конусов на пути ввысь. Работа была выполнена очень тонко и изящно. — Что насчёт тебя? — Альбедо наконец обратился к Кадзухе, вырывая того из раздумий. Не сразу оторвав взгляд от фигурки, он задумчиво представился, затем произнёс: — Недавно мне сделали замечание, что все мои сочинения похожи на академические пейзажи и натюрморты. Они красиво написаны, но в них нет Меня и нет никакого смысла, — с сожалением сообщил он. Скара тем временем уже начал думать над заданием. — Ты согласен с этими словами? — спросил Альбедо. Кадзуха задумался. — Я всегда замечал, что бессознательно предпочитаю создавать концепцию и атмосферу, а двигать сюжет мне даётся с трудом. Будто что-то мешает. — Как думаешь, что мешает? — Пока и сам не понимаю, что. Альбедо улыбнулся, отошёл к полке, затем выдал ему несколько чистых листков бумаги и пояснил: — Попробуй выразить то, что волнует или пугает тебя и твоих персонажей. Если это страх перед критикой — попробуй написать об этом. Если сюжеты, которые приходят в голову, слишком абсурдны — попробуй рассказать о них так, как если бы их никто не увидел. В общем, ищи то, что тебя пугает и блокирует. Можешь использовать любые формы и виды творчества, — затем он повернулся к Скаре, — это касается вас обоих. Любые материалы мастерской в вашем распоряжении. — Хорошо, — почти синхронно ответили студенты, и наставник отправился к остальным. Кадзуха сел за стол и повернулся к чистому листку бумаги. Лист обречённо пылал белизной даже спустя пять минут, а шорох и движение со стороны соседа подстёгивали, но не избавляли от растерянности перед заданием. Он закрыл глаза. «Что волнует или пугает тебя или твоих персонажей?» Перед глазами мелькнули образы: родной дом, грозы за окном, он читает у постели больного. Затем — скалистый берег: волны бушуют, разбиваются и стираются в пену. Редкий беззаботный вечер с отцом. Пару месяцев спустя — тот же берег, но уже в одиночестве. Волны вновь накатывают, вздымаются, атакуют, но не сбивают с ног, хотя хочется быть унесённым. Хочется самому превратиться в пену — обратиться в горечь, что пожирает изнутри. Удушье сковало тело, словно он уже захлебнулся морской водой. Он хорошо помнил: сбежать на суд волн стало тайной мечтой, потому что он не выдерживал угнетающей пустоты комнат и бессилия, в котором был заперт в те страшные дни. Когда борьба с болезнью давала хоть какие-то результаты, была надежда, но теперь согреться было нечем. Пока друзья и одноклассники готовились к экзаменам, к выступлениям, поступлению, выпускному; пока их жизни были наполнены волнением, связанным с переходом на новый этап, смыслом его жизни стала забота. И она же стала мучением. Бесконечной чередой одинаковых дней, похожих один на другой. Человек, который казался непобедимым, непревзойдённым, который был примером подражания и главной поддержкой в жизни, разрушался до неузнаваемости, а всё, что он мог сделать — лишь быть рядом. Каждый осторожный, чрезмерно выверенный штрих на бумаге давался с трудом. Кадзуха посмотрел на рисунок. Что есть эти скалы? Почему так неумолимо привлекают их грубые края и бескомпромиссная сила, с которой они встречали стенания волн? Он прибежал к ним в тот самый день, в день несостоявшегося экзаменационного выступления, и с тех пор не возвращался в музыкальную школу. Острые выступы камней навсегда останутся в памяти. Вновь он чувствовал их гладкие, неустойчивые грани под кроссовками, вновь оказался на берегу и принёс с собой поражение. Он снова сбежал, но теперь — из оркестра. Ему стало очевидно, что решение присоединиться к оркестру никогда не было беспечным капризом. Этот поступок, пусть и носил чисто символическое значение, но даже с этой символической миссией он не справился. Точка не поставлена. «Или же… Есть смысл просто перестать пытаться поставить точку?» Шорох в аудитории вернул его к чистому листу. Тёплый свет из окна, в противовес холодному воспоминанию, помог унять нарастающую боль в груди. Время шло, но всё, что ему удалось нарисовать, — лишь ландшафт знакомой местности. Он оглянулся по сторонам: лучик света успел переползти со стеллажа на мольберты, и комната стала ещё рыжее и прохладнее. — Значит, пишешь сочинения? По учёбе? — шёпотом поинтересовался Скара, нарушив долгую тишину. Они сидели за соседними столами, но спиной друг к другу. — Угу. Короткие рассказы. — А о чём они, если не секрет? — О разных… впечатлениях, разных людях. Но они кажется, слишком простые. — Разве это плохо что они простые? Это ведь просто рассказы, а не романы. — Да, но в них тоже должна быть идея или история. Мои персонажи скорее наблюдатели чужих историй, чем творцы собственной. Это мне и не нравится, — пояснил Кадзуха, наполняя корявый эскиз деталями. Скара обернулся и заглянул через плечо напарника. Заметив это движение, Кадзуха повернул к нему рисунок, на котором можно было различить маленький силуэт человека на пляже, окружённом скалами. — Понятно. Неплохо получается, — прошептал Скарамучча. — А у тебя что за задание? Есть идеи по нему? — спросил Кадзуха в ответ. — Я вообще не понимаю, в чём смысл моего задания, поэтому пока что рисую какую-то хрень, — ответил Скара, размашисто и небрежно возюкая кусочком угля по бумаге. — Что это? — Кадзуха наклонился чуть ближе, стараясь разобрать рисунок. — Я не знаю. Это тот человек, который не может держать в узде своё раздутое эго. Он меня бесит. Забавно, что эти слова говорю именно я. Иронично, — усмехнулся Скара, продолжая экспрессивные движения. На листе в весьма грязной манере был изображён человечек, который всем телом излучал молнии. Кадзуха улыбнулся этой забавной подаче и тому, как даже такая примитивная стилистика хорошо отражала бойкий, резковатый характер автора. Парень отвернулся к своему рисунку, и на этот раз он показался ему совсем скучным. Энергетика, которой был наполнен рисунок Скары, была заразительной и очень живой. А его собственная работа — бледной и нерешительной. Будто он боялся своей фантазии или не хотел слишком пачкать лист. — Может, это неплохо иметь раздутое эго? Если оно никому не вредит. — Рано или поздно кому-то навредит. Самому человеку или тем, кто его окружает, — без тени сомнений ответил Скара, будто хорошо знал, о чём говорит. — А что с твоим персонажем? Есть идеи, как сделать его интереснее? — Возможно, он наблюдает за другими, потому что боится столкнуться со своей историей. — Кадзуха заразился решительной, более размашистой манерой соседа, внося всё больше штрихов и стараясь добавить «настроения» в рисунок. — Этот персонаж «хороший парень»? Боится влипнуть в историю? — неуверенно уточнил Скара. — Скорее, он не хочет рассказывать ту, что уже случилась. — Он что-то натворил? — Многое не сделал. Многих подвёл, — голос притих и помрачнел. Ещё несколько секунд Кадзуха ощущал на себе взгляд соседа, которого, видимо, удивила эта откровенность, пусть и скрытая абстрактными словами. — Думаю, он может сделать то, что не сделал. Или рассказать эту историю, чтобы освободиться. — голос Скары звучал непривычно мягко. Погружённые в процесс творчества, они оба, казалось, не подбирали слов в этот момент. Слова сами находились и лились спокойным течением, без преград и самоцензуры. — Боюсь, если он попробует, его одолеет целый поток… — в задумчивой суровости Кадзуха продолжал чиркать карандашом по листку бумаги. — Поток? — ...Поток сожалений. Многое уже не поменять, — Кадзуха выпрямился над рисунком и внезапно улыбнулся. — Кому интересны чужие сожаления? — чуть веселее добавил он, стараясь сгладить собственную неловкость. — Думаю, стоит придумать персонажа поярче. — Если история хорошо рассказана и показана, кому угодно станет интересно, — спокойным голосом ответил Скара. Кадзухе показалось, что собеседник готов слушать дальше. И он мог бы позволить себе говорить больше, но портить обстановку совсем не хотелось. — Наверное, ты прав, — пожал он плечами, немного сожалея о своей осторожности. Всё оставшееся время они молча продолжали рисовать. Серый скалистый берег на листке бумаги атаковали волны, а фигура двинулась им навстречу. Кадзуха, не страшась переборщить, добавлял цвет и штрихи. Рисунок выходил кривоватым, но то, что он видел перед собой, наконец начало отражать состояние, которое одолевало его в тот холодный день. Он вновь оглянулся по сторонам, чтобы выплыть из волн, которые накатывали из самых недр памяти и ледяной горечью впивались в горло. Глубокий вдох помог отогнать образ. Кадзуха встал с места и решил пройтись по классу, чтобы окончательно справиться с тоской. Он шел между рядами столов, безучастно глядя сквозь окружение. Взгляд остановился на напарнике: Скара все еще работал над своим эскизом. В памяти ожил тот день, когда он впервые увидел музыканта в аудитории, где проходили репетиции оркестра: он играл на скрипке в той же экспрессивной манере, с которой рисовал. Внешняя холодность уступила место страсти. Взгляд поднимается на нежданного зрителя — музыкант остановился. В голубых глазах только что боролись горечь, сила, пыл, а теперь было лишь удивление. Даже теперь, когда он рисовал, в его глазах отражалось всё, что он чувствовал. Холодных оттенков фигуру со всех сторон окружили пылающие краски осени за окном. Скара, как и тогда, повернулся к наблюдателю. Усталости на лице как ни бывало — лишь концентрация. «И откуда он черпает эту энергию?» Они рассеянно улыбнулись друг другу, и Кадзуха почувствовал, что каждый молчаливый взгляд притягивал их обоих. Взаимная улыбка была похожа на не прозвучавшую вслух договорённость о дружбе. Он решил вернуться к своему месту. — Закончил? — Скара лишь кивнул и потянулся на стуле. Задание его расслабило. Они покидали аудиторию в усталой задумчивости и сразу же договорились вместе пройтись до дома. Кадзуха слегка отставал, всё ещё пребывая в тяжёлых мыслях. Смутное беспокойство, которое он принёс сегодня в арт-класс, напоминало о себе с той злосчастной репетиции. Когда руки предательски задрожали, а слова Итэра пробудили в нем давнюю боль. «Для тебя всё вокруг — игра». «Хорошо, Каэдэхара. Видимо, так ты и привык работать?» Каждый Каэдэхара до него был исключительно предан музыке и кропотливому ремеслу, которое стало их наследием, но теперь, когда наследие утрачено, свобода давалась гораздо тяжелее, чем хотелось бы. Ведь он мучился правдой — он не заслужил того доверия, которым наградил его отец. Так он думал, пока Скара не вмешался и не положил конец ядовитым комментариям Итэра. Теперь же, он пребывал в очень смешанных чувствах. «Зачем он всё-таки сделал это?» Почему практически чужой ему человек так разозлился на слова, которые его не касались? И почему сам Кадзуха теперь чувствовал себя так глупо? Ведь это он должен был злиться на Итэра. Но, к сожалению, его слова казались правдой, и разозлиться он бы не смог, даже при всем желании. — У тебя хорошо получилось, — Скара указал на рисунок Кадзухи, когда они уже шли домой. — Честно сказать, ты очень помог мне. — Чем? — удивился Скара. — Твоя решительность мне помогла. Да и совет. — напарник в ответ усмехнулся. — Ты сам отлично справился. В своих песнях ты разве не рассказываешь истории о себе? Мне кажется, у тебя уже есть этот навык. Кадзуха открыл дверь выхода и пропустил спутника. На улице их встретил лёгкий порыв ветра и аромат листвы. — Я и в песнях не решаюсь на большую откровенность, — признался он, накидывая плащ на плечи, носом жадно потягивая свежий воздух. Скара шёл рядом, держа куртку подмышкой. — Но той, что есть, уже достаточно. Иногда не нужно слушать критиков, даже если это преподаватели. Искренне рассказать историю не каждый может. Ты ведь только учишься. Нас здесь все пытаются перестроить под то, как правильно, и мы рискуем утратить индивидуальность. Поэтому не забывай слушать себя. — Ты ведь не читал мои рассказы. — Уверен, что они неплохи. Песни то я слышал, — он бросил решительный взгляд на собеседника, замедляя шаг. — Возможно неплохи, — Кадзуха глядел на листву, что хрустела под ногами. — Что значит «возможно»? — Скара остановился. Взгляд глаз ледяного цвета запылал огнём. — Ты же хочешь стать писателем? Почему я ещё не услышал хвастливую самопрезентацию и биографию каждого твоего персонажа? — Зачем мне хвастаться? Пока что нечем, — Кадзуха словесно пока лишь отступал, чувствуя, как в его собеседнике возрастает негодование. Скара был возмущён этими словами. Одним размашистым движением он надел куртку и достал сигареты из кармана. — Затем, что в наше время бесконечных самопрезентаций и хвастовства опасно молчать и скромничать, — последние слова он немного зажевал, прикуривая сигарету. — Лично мне хвастуны не нравятся, но я уверен, что тебе стоит хотя бы чуть больше себе доверять. Твои рассказы ведь интересные? — Самому сложно судить. — А ты суди! — Скара протянул сигарету, но Кадзуха решил не присоединяться. — Ты сам знаешь, что вложил в них? Они тебе нравятся? — Нравятся. — Тогда говори о том, что тебе в них нравится! Ты так играл со сцены и в оркестре... я сегодня был удивлён тому, что ты так не уверен в своих рассказах. — Музыкой я занимался всегда, а вот писать начал подростком. Вот у тебя разве не бывает сомнений? — как только он задал вопрос, ему вспомнилась яростная, грациозная игра на скрипке — ответ будто сам напрашивался. — Бывают, — спокойно ответил вдруг Скара. — Бывают сомнения, которые появляются, когда я сам ищу в себе слабости и когда сам знаю свои слабые места. Появляется ещё больше ошибок. Потом я на себя злюсь и играю так, будто это последний раз. Но из окружающих больше никто и никогда не заставит меня в себе сомневаться. Он выпустил густой дым из лёгких. Закатные лучи пронизали копну чёрных волос золотистыми нитями, лицо смягчил мягкий тёплый градиент. Чёрная куртка казалась большой на тонких плечах, а глаза — ещё более пронзительными и светлыми от лучей, подсветивших лицо. Слова и действия парня, заряженные страстью и яростью, рождали в Кадзухе чувство, в котором он различил желание понять эту ярость и заразиться ею. Скара слегка смутился от пристального взгляда. Повисшее молчание было уже непозволительно долгим, но хотелось ещё хоть секунду послушать азарт внутри. — Хотел бы я иметь эту бойкость, — признался Кадзуха, прервав наконец тишину. Притихший отчего-то Скара пожал плечами. — А я — твоё спокойствие, — неловко ответил он, спрятал взгляд и зарылся подбородком в ворот тонкой куртки, как только поднялся ветер. Кадзуха, не задумываясь, протянул ему свой бордовый шарф. — Я всё равно живу неподалёку, тебе идти дольше. Скара стал ворчать и отмахиваться, но Кадзуха настоял: — Отдашь в следующий раз. Я тепло одет. — Спасибо, — тихо поблагодарил Скара и поправил шарф на шее. Они уже дошли до развилки и нерешительно замялись. — Я буду снова выступать в том же баре, но уже сольно. Если хочешь — приходи. Да и надо будет как-нибудь вместе поиграть. Как тогда. — Да… — протянул в ответ Скара. — Жаль, конечно, что нас выперли из оркестра. — Тебя, — Кадзуха, смеясь, поправил собеседника. — Ой, да от тебя тоже избавились, по большому счёту! — улыбнулся Скара. Уже почти стемнело, перекрёсток всё поторапливал миганием светофоров, но уходить не хотелось, и очередное откровение вырвалось само собой: — Прости, что я тебя иногда забалтываю. И что так часто откровенничаю. С тобой всегда приятно поговорить. Было заметно, как вгляд забегал по тёмной улочке. — Да… с тобой тоже. Только эту свою скромность забудь, — последнее он добавил нарочно, и Кадзуху вновь повеселила колкость парня, — и со мной не обязательно быть таким обходительным. Я довольно прямолинейный. — Это заметно, — он улыбнулся и задумался. — Давно у меня не было такого хорошего друга. Скара уставился на белобрысого парня, не моргая. В нём столкнулось два чувства — радость и внезапная обида. — Друга…? Обычно он бы фыркнул и запротестовал: «Прямо-таки друг? Ну и что же делает нас друзьями?» или «Нет, спасибо, я обойдусь», но теперь вместо привычного раздражения пришло смутное разочарование. На этом они попрощались и разошлись. Скара ещё какое-то время боролся с досадой, ерзающей в груди, как скользкий червь. Оказавшись дома, он снял шарф и долго смотрел на него. В голове вертелось это тёплое и такое непривычное слово. Слово, которое он отвык произносить. «Друг».