Дрожь и трепет

Скарамучча занял свободный класс для репетиций, но не чувствовал в нём уединённости и спокойствия. Он ловил себя на механическом повторении одного и того же такта произведения. Мысли буксовали, не двигая процесс игры с места. Он возвращает себя в класс: в руках гладкий инструмент, помещение пахнет штукатуркой и пылью, струны задрожали, смычок рисует петли и крюки. Пальцы немного онемели от игры. Пальцы… Тонкие пальцы скользят по клавишам, листают ноты, касаются волос... Белые волосы обрамляют лицо. Его лицо… Губы шепчут что-то, брови хмурятся, полупрозрачные ресницы просеяли свет. Мягкий, тёплый голос звучит где-то внутри, перекрывая ноты. Смычок скользнул мимо. Левой рукой он взял не ту струну. Поток мыслей оборвался вместе с фальшивой нотой. — Чёрт… — он уже и не помнил, когда в последний раз совершал настолько грубые ошибки. — Так… заново. Скара пролистал партитуру к началу и решил переключиться на другое произведение. Взгляд пробежался по дорожкам, усыпанным нотами. Скрипка запела. Где-то посередине сознание вновь предало его, и ритм мелодии заглушил звук чужого имени. «Каэдэхара…» - даже само имя кажется невероятно мелодичным. Весь его облик излучает тепло, и от улыбки бросает в лёгкую дрожь. Почему же так мучительно и вместе с тем приятно даже просто думать об их встрече? Его облик в сознании вызывает чувство — приторное, как мёд, въедливое, оно раздражает каждое нервное окончание неспокойного тела, вызывая острую потребность скорее ощутить хотя бы присутствие светловолосого парня рядом. Он пробовал наблюдать за своими чувствами спокойно и отрешённо. Природа этого мучения была знакома Скаре очень хорошо — это лишь влечение. К человеку, который называл его теперь своим другом… Как такое возможно? Сотни других людей смотрели на него с восхищением, и он с лёгкостью добился бы их взаимности, в то время как для Кадзухи он лишь один из друзей. Насколько было бы проще, если бы его тянуло к кому угодно другому. Взгляд падает на шарф, лежащий на стуле рядом. Хотелось быть ближе к его обладателю. Укутаться в аромат. Почувствовать тепло его шеи губами… Скара даже не заметил, как перестал играть. Плотная тишина застилала пространство, предназначенное для звуков. Стук в дверь вырвал его из сладкого образа. — Ой! Не хотела тебя отвлекать. «Опять она…» — Мила? Ничего страшного. Что хотела? — резковато спросил он, взял бутылку воды, допил и размял уставшую шею. — Я просто хотела узнать, ты придёшь на вечеринку в честь Хэллоуина? — она прошла в класс и, робко поджав плечи, встала напротив. — Нет, — сухо выдал он, убирая тетрадь в сумку. На этой неделе Скара пересёкся с девушкой из кофейни, когда шёл домой. Она была вместе с Тиори. Он хорошо помнил разговор с соседкой и решил-таки объяснить Миле, что не специально на неё сорвался в тот злополучный день. Мила дошла домой вместе с Тиори и Скарой, напросилась в гости к Тиори, и после этого дня почему-то вдруг решила, что они теперь просто обязаны здороваться, говорить обо всякой чепухе и вести себя как приятели. Скара не до конца понимал, что двигало ей: желание казаться «своей в доску девчонкой» или симпатия к нему. Его это и не интересовало, но каким-то «чудом» он пересекался с ней даже чаще, чем с Фремине и Итэром, которые учились на одном с ним факультете. Итэра он стал теперь сам искать в толпе, интересоваться его успехами и репутацией. Оказалось, что тот — один из самых старательных и известных студентов потока. Каждый семестр он участвовал во всевозможных мероприятиях вместе с оркестром. Его приглашали на выступления с городским оркестром в какой-то филармонии; он был любимчиком преподавателей и даже был знаком лично с знаменитыми профессорами, музыкантами и так далее. В общем, он пользовался всеми привилегиями социальных связей, которые Скара предпочитал игнорировать. По крайней мере, до недавнего времени. — Почему? — удивилась девушка, вновь вторгаясь в поток мыслей. — У меня нет времени на это. Я готовлюсь к конкурсу. — Ты же и так всё время репетируешь! Уверена, один вечер ничего не поменяет, — игриво протянула она, усаживаясь на стул рядом с ним. — А что ты собираешься играть на конкурсе? Сыграешь мне? — лицо залилось румянцем, Мила поправила волосы. Он смотрел сквозь неё, затем вдруг подумал, что её присутствие наверняка поможет перестать думать о Каэдэхаре, ведь при зрителях он всегда был чуть собраннее. Скара вновь взял скрипку. Класс заполнился звуками музыки, а девушка зачарованно смотрела на его игру. «Сегодня мы должны встретиться после занятий», — думал Скара. Кадзуха предложил сыграть вместе где-нибудь рядом с арт-классом. Предвкушение их встречи наконец оставило его, когда он глянул на часы — осталось всего лишь пятнадцать минут. Игра теперь давалась ему легче, даже несмотря на хаос мыслей. Он закончил и убрал инструмент в футляр. Мила тихонько похлопала ему, довольно улыбаясь. — А тебе разве не нужно на занятия? — поинтересовался он, игнорируя её тихий восторг. Девушка разочарованно отвела взгляд. — Да… уже пора. Скоро перерыв закончится, — она неохотно встала и протянула к нему руки. Скара поджал губы, выдавливая вежливую улыбку, и исполнил дежурный жест их приветствий и прощаний — коротко обнял Милу. Он вдруг спросил себя, что именно отталкивало от неё, и почему с ней всё же проще вести себя непринуждённо. Мила бесцельно слонялась за ним, и её мысли не были заняты больше ничем. Ей было плевать, что он любит или не любит, плевать, как он проводит свободное время. И она не догадывалась, что для него музыка — самое главное, и что он никогда и никого не поставит выше неё. Но самое не понятное для него было то, что ей было плевать и на свои дела. Потому он и восхищался Кадзухой — у него было что-то, принадлежащее лишь ему. Что-то важное его уму и сердцу. То, что никто не вытеснит. То, что интереснее, чем романтика, отношения и чьи-то там ухаживания. Может, оттого сам Скара стал неприятен себе? Он стал поверхностным, его внимание слишком сильно поедал этот писатель. Прежде он никогда не бывал настолько одержим одним человеком. Мысль о том, что, возможно, в моменты своей слабости к Каэдэхаре он и сам был в чём-то похож на Милу, застала его врасплох. Когда девушка наконец ушла, он заглянул в телефон: «Встретимся в аудитории 611?» «Да. Буду там через пять минут».

***

В аудитории 611 приглушённо звучали два голоса. Они обсуждали школьные годы, репетиции, учёбу. В последнее время они часто виделись на перерывах: занимали свободную аудиторию для совместных репетиций или шли обедать вместе. Скара обещал себе, что больше не будет тратить время на эту пустяковую болтовню, но каждый раз не мог противостоять тому импульсу, что толкал его к Кадзухе. Он расспрашивал друга об успехах в написании рассказов, спрашивал о песнях, которые тот писал, об учителях музыкальной школы. Они выяснили, в каком районе и городе каждый из них жил в Инадзуме. Разговор здесь сбавил обороты — оба оставили в родных краях слишком много историй. Стоит ли их вспоминать? О совместной репетиции они позабыли. Сам не понимая как, Скара оказался за партой, плечом к плечу с Кадзухой. Они обсуждали музыку. Кадзуха держал в руках святая святых — телефон Скары с открытым приложением, где были все плейлисты, подборки и альбомы. Как он мог подпустить его так близко? Отчего-то сейчас такой исход казался естественным стечением обстоятельств. Но волнение всё же подкрадывалось на особенно важных для него композициях. Кадзуха иногда комментировал и задавал вопросы. «Этот альбом мне тоже нравится», «Эту слышу впервые», «Как назывался этот жанр?» Он держал телефон бережно и подбирал слова так чутко, словно осознавал, насколько сокровенным был этот разговор для Скары. «Ты тоже знаешь эту группу?» — с его восторженным придыханием казалось величайшей формой похвалы. — А это…? — Это произведения, которые я время от времени прослушиваю и разучиваю на скрипке. Кадзуха внимательно слушал и листал композиции. Некоторые узнавал. Скара подловил его на тех, которые он не знал. Затем Кадзуха вновь притих. На одной из композиций он замер и закрыл глаза. — Что ты там такое нашёл? — прищурился Скара. — Вот, — Кадзуха повернул экран к собеседнику — Так красиво звучит… Скара улыбнулся, а в глазах мелькнул лукавый огонёк. Он ожидал от друга именно такой реакции на подобное произведение. — Чего? — Ты любишь такую музыку, да? Тихую, медлительную, томную, — подколол он парня, подсознательно избегая слова "романтичный". — А что такого? — возмутился Кадзуха. — Красиво ведь. И хочу напомнить, что ты сейчас комментируешь свои композиции. У тебя тут, между прочим, много “медлительных” и “усыпляющих”, — он уколол собеседника локтем, и тот смутился. — Много, потому что их мне приходится чаще повторять. Они тяжело даются. Я немного не справляюсь с… динамикой. — Ой да ладно! Уверен, тебе нравится. Эта песня не может не нравиться. — Ну, этот концерт вообще-то неплох, — сдержанно признал он, — но вторая часть, даже несмотря на темп адажио, не даётся мне. Без шуток. Слишком много "эмоциональных" нюансов которые я не понимаю. — Знаешь, если 18-я вариация Рахманинова — как поэма, исполненная на пианино, то эта — поэма на скрипке. Она прямо вся как любовная лирика. Такая мелодичная и возвышенная… — Ладно-ладно, я понял. Тебе нравится. — Что ты вредничаешь? — смеялся Кадзуха. — Ну хорошо, давай поищем что-то покруче, для мистера Серьёзность! Что тут у нас? Ага! Сибелиус, Бах, Брамс… Ну я вижу, ты у нас суровый музыкант, — добавил он, а в глазах читалась ехидная догадка: его друг на самом деле не такой хладнокровный педант, каким пытается выглядеть. — Ну ладно, всё. Давай закругляться. Мне ещё пары делать, тебе — твои тексты писать. Кадзуха нехотя выпустил из рук чужой телефон и молча наблюдал, как уязвлённый друг стал собираться. — Ты злишься? Я не хотел тебя обидеть. Скара повернулся, и его лицо мгновенно смягчилось. — Нет, конечно не обижаюсь. Но мы и правда засиделись. И, кстати, мы почти не играли! Хотя пришли ради этого. Кадзуха размял шею и встал с места. — И правда. Ну ты сам меня разболтал. А ты разве не заметил? Я легко поддаюсь болтовне! — Я, оказывается, тоже, — задумчиво подметил Скара. Они покинули почти пустые стены Академии, вдоволь наговорившись — в тишине. Прямо перед тем, как разойтись, Кадзуха вновь подал голос: — Слушай, я буду выступать на вечеринке в честь Хэллоуина. Ты туда пойдёшь? — Не планирую, — решимость игнорировать это мероприятие блекла с каждой секундой. — Я так и думал, — Кадзуха поджал губы. Они остановились у своей развилки. — Не надо на меня так смотреть! Ты ведь сто процентов идёшь туда не один. Как же твоя подруга Синь Янь? Или сосед? — Они тоже берут с собой друзей. И потом… мне нужна твоя моральная поддержка, — осторожно произнёс Кадзу. — Твоё профессиональное мнение? Скара, полный скепсиса, стоял, скрестив руки на груди. — Что я должен сказать, чтобы ты пришёл? Я не хочу тебя заставлять, но я правда буду рад, если ты придёшь. Они оба уже знали, что Скара придёт. Пока Кадзуха ликовал, Скара снял и протянул шарф. — Можешь пока оставить себе. — Когда Кадзуха коснулся руки, чтобы слегка оттолкнуть шарф, Скара вздрогнул. Эта едва заметная реакция удивила парня. — У меня есть второй, и мне, как видишь, не холодно. — Ладно… — Скара замялся, не зная, как им стоит попрощаться. — Ну, до скорого! Кадзуха потянулся за коротким дежурным объятием и не мог не заметить скованность, с которой друг похлопал его по плечу. Он шёл домой со странным чувством и с догадкой, которая мелькнула лишь на секунду, но он тут же поспешил её оспорить. Скара же после прощания ещё пару секунд глядел вслед другу. Он часто ловил себя на том, что ждёт его взгляда — и тут же злился. «Так не должно быть. Это мешает играть. Мешает думать». По дороге домой он включил в наушниках композицию, которую не дослушал Кадзуха , и теперь она звучала иначе. В каждую её ноту закралось особое чувство. К ней будто прикоснулся Он. Оставил в ней своё присутствие, свой след, своё мнение, и стойкая ассоциация ещё долгое время будет сопровождать пульс композиции — и пульс слушающего её скрипача. Музыка звучала прямо под кожей, вызывая трепет. «Поскорее бы это прошло», — думал Скара, злой на друга за то, что его влияние теперь отражалось на каждой репетиции, которых осталось не так уж много до первого этапа конкурса. Ведь время всегда идёт быстрее, чем ожидаешь. «Нужно что-то с этим делать», — думал он по пути домой.

***

Мила зашла в свою комнату и осела рядом с кроватью в совершенно разбитом состоянии. Перед ней проплывали короткие мгновения встречи: он смотрит сквозь неё и совсем не замечает. Говорит с ней, но его будто даже нет в этой комнате. Его слова об их первой встрече так тронули её! Но как может человек быть таким внимательным и при этом черствым? Она была уверена, что Скара заговорил с ней о своей грубости, потому что думал о ней всё это время. При том, что они даже толком не знакомы! Иначе зачем бы он держал в голове тот инцидент? Но теперь она знает. Знает, что для него этот разговор был простым проявлением вежливости. И как она могла быть такой слепой? Очевидно, его мысли уже заняты другим человеком. И она не может с этим смириться.