Дрожь и трепет

Нахида держит в руках корявые рисунки углем. Спустя целый месяц его занятий в арт-классе, она впервые спросила о них. Скара, замерев в кресле, косится на реакцию психолога и, почти извиняясь, распинается: — Мне предложили выбрать, чем рисовать, и я решил взять уголь, потому что он выглядит… очень грубо? Я думал, что это будет выглядеть по-другому. — Получилось довольно выразительно, — без тени насмешки произнесла Кусанали, но легче от этого не становилось. — Да уж. Он тоже так сказал. Хотя мне кажется, это какая-то детская мазня. — Твоему наставнику понравилось? — Не ему. Я хожу в арт-класс с другом. — Ты не говорил, что у тебя появился друг, — с интересом ответила Нахида. — Не то чтобы друг… — Скара заерзал в кресле. — Это тот парень с оркестра, который тоже поссорился с Итэром. Ему кажется, что он виноват в моем наказании, помните? Кадзуха. Он ходит со мной… из солидарности, наверное. — Думаешь, только из-за этого? Может быть, ему с тобой интересно? — Надеюсь, нет. — Почему? Он неприятен тебе? — Да нет, наоборот… Он кажется хорошим, — смягчился Скара, но его голос тут же похолодел. — Просто я не просил его присоединяться ко мне. Со дня вечеринки прошло две недели. Поначалу казалось, что его чувства отступили. Наступило облегчение, будто он наконец понял — все, что требовалось, лишь физическая близость. Эта мысль освобождала, давала чувство спокойствия и контроля. Но на самом деле… — Он кажется тебе навязчивым? — Что? — Скара рассеянно вдумался в услышанное. — Нет, я… просто думаю, что он зря тратит свое время. Давайте сменим тему. — Хорошо, может, тебе есть что рассказать о задании? Качество этих каракуль озаботило его не впервые. В арт-классе, чтобы осмыслить и перебороть ступор, Альбедо посадил его за стол, выдал ограниченное количество материалов и отобрал ластик. Заданием стало выразить любое беспокоящее его чувство без оглядки на правильность форм и исправлений в течение 15 минут. Каждые 15 минут наставник забирал лист и выдавал новый. Фокус был в том, чтобы, из-за ограничений по времени, отбросить страхи и самокритику. После чего они обсудили его впечатления от этого опыта. — Ух ты, а вот этот рисунок особенно удачен, — Нахида перебирала в руках наброски. — Ты очень хорошо передал движение и угасание этого мотылька. Расскажешь о нем? Почему ты решил его нарисовать? — Я просто сидел на занятии, и в окно билась моль, — сухо ответил Скара. — Может быть, вид этой моли вызвал у тебя какие-то ассоциации? — студент покачал головой, и тогда она решила поделиться своей мыслью: — Лично мне кажется, что мотылек, который тянется к свету, — это очень поэтичный образ. — Вообще-то мотыльки летят на свет не потому, что свет их привлекает, а потому что так устроена их навигационная система. Раньше лишь луна и солнце служили им ориентиром, но теперь яркие искусственные источники света дезориентируют их, и они начинают летать хаотично. — А что обычно заставляет тебя погрузиться в хаос? Есть ли ситуации или чувства, которые тебя дезориентируют? Он задумался и довольно быстро ответил навскидку: — Да. Недавно Фарузан сказала, что я играю безэмоционально, а затем я и сам заметил, что многие другие студенты потока играют более выразительно. — Значит, тебя дезориентирует и вгоняет в тревогу критика? — Нет, не совсем. Меня ставит в тупик это требование — «играй с чувством». Разве я уже не делаю этого? Я пытаюсь делать всё, чтобы звучать как нужно, но иногда этого недостаточно. А главное — техника моя сильная сторона, и именно поэтому я выбрал технически сложную композицию для конкурса. Но профессор Фарузан считает, что я тоже могу брать эмоциональным исполнением, и это может стать моей сильной стороной. Но мне непонятно, зачем делать ставку на качество, которым я не обладаю? — Разве не обладаешь? Все мы по-своему чувствительны, и для твоих занятий музыкой это довольно полезно — прикасаться к собственным эмоциям. — Наверное, но я бы не хотел. — Почему? — Потому что, в целом, любые сильные эмоции погружают в хаос. Не только меня — многих людей. — Какие сильные эмоции? Он усмехнулся: — Ну, злость, например. Как в ситуации с Итэром. — Злость не вредит сама по себе. И эмоции обычно не заставляют нас терять контроль. — Кого это «нас»? Мне лично сильные эмоции не даются легко. — Так было всегда? — она пропустила мимо ушей его раздражение. — Не знаю. — А что в последнее время заставляет тебя испытывать сильные эмоции? Только Фарузан? В груди застыл импульс, которому он не позволил развернуться. Он не сделает это снова. Не позволит больше чувствам взять верх, как тогда. В тот день Кадзуха пришел на арт-терапию совсем поникший и бледный. Они опоздали и не говорили в процессе рисования. В классе было непривычно пусто — только стук капель об окна нарушал тишину. От крепкого утреннего кофе и нервов Скара тряс ногой, а когда замечал — старался перестать. Включив в наушниках композицию с последнего занятия, он сосредоточился на задании, которое выдал Альбедо. Ограничение по времени лишь давило. Без ластика он не касался листа бумаги еще минут пять и лишь судорожно пытался выдавить из себя хоть что-то. Колено вновь задергалось. Если бы ему позволили выразить чувство при помощи скрипки, он сыграл бы им мелодию в наушниках. Взгляд повернулся к окну. Большие тяжелые капли барабанили по стеклу, а ветер покачивал упругие ветви ивы. Наконец, первый рисунок есть. Лист, испещренный линиями дождя, отобрали. Он пробовал продолжить тему погоды, рисуя друг за другом грозу, изогнутые кроны деревьев, капли дождя, разбивающие водную гладь, но идеи вдруг снова закончились. Рядом с ним в окно билась моль. Скара решил нарисовать серое насекомое, вызывающее чувство гораздо более яркое, чем отвращение. Образ насекомого вспыхнул в памяти и в агонии кружился в свете сознания. Вот — существо медленно гибнет, утомленное светом. А вот — он отдернул руку, когда увидел дохлую моль в углу полки. И леденящее чувство вскружило над ним серым облаком пыли. Лапки переплелись, и их угловатые бледные изгибы напоминали изгибы костей. Бледный цвет крыльев — словно цвет кожи усопшей, которую он видел лишь раз в жизни, в далеком детстве. Ни карандашом, ни углем, ничем он не смог бы выразить то чувство, что подкатило к горлу. Чувство, в котором свет и тепло пересекаются с удушающей тоской и страхом. Оно вызывает еще одну ассоциацию, пугающую гораздо сильнее. Образ и имя воскресают в памяти лишь на секунду: с тех пор, как он видел друга детства в последний раз, он не позволял себе вернуться к воспоминанию о нем. Он отложил рисунки с мотыльками в сторону, чтобы переключиться на что-то другое. Поток сознания привел его к мыслям о конкурсе, о споре, который заключил с Итэром, обо всех тех музыкантах его потока, с которыми ему предстоит соревноваться. Но как выразить в рисунке этот стресс, он совершенно не представлял. Карандаш без ластика стучит по столу. В голове кипят мысли. На руку легла теплая ладонь, и Скара дернулся, поднимая взгляд на фигуру, что незаметно оказалась рядом. Он снял наушники. — Ты так напряжен, тебя сегодня что-то тревожит? — мягкий голос Кадзухи звучал в противовес его настроению — очень спокойно. Он постепенно вернул Скару к реальности. К классу, в котором стало чуть темнее. К запаху дождя, что на этот раз стучался в окно осторожнее. Если бы это спокойствие могло звучать, оно звучало бы как та композиция, которую исполнял Кадзуха в день их знакомства. — Кажется, зря я выпил кофе, — посмеиваясь, ответил Скара, все еще чувствуя тепло ладони на руке и где-то в груди. — И это «задание на время» выводит из себя. — Оно, конечно, на время, но никто ведь не поставит оценку? Да и делать перерывы не запрещено, — последнее Кадзуха произнес лукавым шепотом, присаживаясь рядом с другом. — А как твои успехи? — Сплю на ходу, — ответил Кадзуха, сладко потягиваясь и укладывая голову на парту. Его слегка потрепанный, расслабленный вид так и приглашал присоединиться к долгожданному отдыху. Скара положил голову на парту и закрыл глаза. А когда открыл — увидел точно такое же уставшее лицо, на которое мягко спадали белые локоны. Он не смог противиться возникшему вдруг импульсу — осторожно поправить прядь волос. Кадзуха не открыл глаза, а его губы расплылись в улыбке, и тепло внутри стало подстегивать сердечный ритм. Белые ресницы слегка дрожат, и внутри что-то в ответ дрожит от удовольствия. Почти запретного удовольствия — наслаждаться прикосновением и тем, как им доволен его друг. За их спинами открылась дверь, и Скара сел ровно, повернувшись назад. — Ну, закончили задание? — спросил вошедший в комнату Альбедо. Сердце всё еще клокотало. Они обменялись короткими взглядами, но ни слова не обронили, пока занятие не закончилось. Скару словно вернули в реальность из сна. Он старался унять волнение и жар в груди, злясь на себя за то, как легко поддался нежности. Чувство контроля и свободы от эмоций оказалось иллюзией. — В последнее время я много нервничаю из-за конкурса на стипендию, — ответил он, и это признание встретило тишину. Казалось, профессор ему не верит. Он решил перевести тему. — У меня вопрос, — Нахида одобрительно кивнула, и он продолжил: — Почему я не могу для работы с гневом использовать скрипку? — Ты говорил, что, когда у тебя не получается сыграть партию, это начинает тебя злить. К тому же скрипкой ты и так много занимаешься. Полезно иногда сменить деятельность. — Я чувствую себя очень глупо, когда рисую, потому что у меня выходит ужасно, и это раздражает. Плюс это кажется пустой тратой времени. — В этом занятии тебе не обязательно преуспевать. Можно рисовать коряво. Но, между прочим, я бы поспорила о качестве твоих рисунков. Мне кажется, вышло очень даже хорошо. Здесь определенно есть настроение и сила, и мне нравится, как ты подошел к выбору материала. — Вот и он так сказал… как вы любите хвалить ни за что. — Скара отвернул взгляд. — Твой друг так сказал? Думаешь, мы хвалим тебя на пустом месте? — Честно? Да. Чувствую себя так, будто меня жалеют и подбадривают. — Можешь быть уверен — я говорю искренне. Скара недоверчиво прищурившись наклонил голову вбок. — Правда? Что ж, можете повесить на холодильник или поместить в рамочку над кроватью, — он взял рисунок, любовно разгладил края и вернул Нахиде. Она посмеялась и покачала головой. — Почему тебя не устраивает твой рисунок? Может, тебе не нравится сам процесс? Скара задумался. — Нравится, — неожиданно для себя признался он. — Тогда почему бы не позволить себе наслаждаться им? — Потому что мне стыдно! Это же каракули семилетнего. — Ну и хорошо. Главное, что тебе нравилось их рисовать. Зачем добиваться в этом успеха? — Если не можешь достичь успеха в чем-то, зачем вообще начинать? — пробормотал он на автомате слова, выжженные в памяти, отпечатанные в мозолях на кончиках пальцев и на подбородке. Слова, в которых он узнал человека, которым быть не хотел. Нахида задумалась и пожала плечами. — Это очень хороший вопрос. Пожалуй, тебе предстоит подумать над этим. Он вновь ощутил странное призрачное чувство. Будто заметил в своем мышлении то, что обычно проскальзывало в только поведении, и незаметно. Когда их разговор подошел к концу, он, как обычно, был в слегка рассеянном состоянии и при этом переполненный мыслями. Пока мысли несли его вдоль коридора, он заметил знакомую фигуру — Кадзуха предложил вместе пройтись до дома после занятий. Их встреча началась коротким объятием, и каждое такое объятие, словно предвкушение дофамина без награды, походило на половинную каденцию. Всё в этом чувстве было пронизано светом и теплом, о которое так страшно обжечься. «Какие эмоции погружают в хаос?» — насмешливо повторил он про себя вопрос Нахиды. «Абсолютно все. И в особенности эта. Но у меня просто нет времени на весь этот бред, особенно сейчас — накануне экзаменов и конкурса». Все эмоции по-своему дезориентируют: связи, воспоминания, порывы вдохновения, эмоциональные подъемы. И потому, гораздо надежнее сейчас — полагаться на дисциплину и самоконтроль. А с Кадзухой он решил больше не оставаться наедине. Они вышли из Академии, и их встретил безудержный ноябрьский дождь. — Скар, — они встали под козырьком, и Скара достал зонт, а Кадзуха сделал шаг навстречу — Я хотел бы с тобой поговорить… Волнение в его голосе настораживало — так же, как и перспектива идти домой в тесноте под этим маленьким зонтом.