Дрожь и трепет

Скара оглядел суматошную обстановку вокруг, и губы тронула ухмылка. Большой читательский зал переполнен: все компьютеры заняты, столы заставлены книгами — студенты в спешке заканчивали проекты и перекидывались советами. В зале стоял густой аромат кофе и приглушённый гул голосов. На эту неделю правило о тишине в библиотеке пришлось забыть: за каждым столом звучала своя история победы или поражения. Скара тем временем был в очень бодром настроении после удачно сданных первых экзаменов. Более того, его переполняла уверенность в успехе и на завтрашнем тесте. Единственное, о чём он переживал, — выступление на конкурсе в субботу. Репетиции по утрам и вечерам обычно придавали сил, но в последние дни времени на них не было, и вот наконец, сегодня после экзаменов он выкроил пару часов на скрипку, а теперь и на отдых. В поисках места для небольшой паузы он заметил Кадзуху в компьютерной зоне — друг обречённо уткнулся лицом в клавиатуру, а девушка с розовыми волосами сидящая рядом, по всей видимости, давала советы и утешала. Скара подкрался сзади и растрепал белую макушку. Жест был для него очень непривычный, но сейчас его переполняли азарт и уверенность. — Кто там? — пробубнил Кадзуха, не поднимая головы. — Угадай, — прошептал Скара, наклонившись к уху. Парень поднял голову и просиял: — Это ты? Как первые тесты? — он рассеянно приобнял друга. — Это Шарлотта, кстати. А это Скара, — представил он друзей. — Приятно наконец познакомиться! - Шарлотта кивнула и улыбнулась. — Наконец? — Тиори рассказывала про тебя. Ну и Кадзуха немного. Два абсолютно разных мнения. Даже интересно, какое правдиво! — девушка окинула взглядом собеседника, а Скара сощурил глаза. — Не знаю, что там Тиори наговорила, но это не правда, — оправдался он на всякий случай. — А что с ним? — тихонько спросил он у девушки, когда друг стал напряженно читать с экрана какой-то текст. Шарлотта немного отвела Скару в сторонку. — Препод при всех жестко раскритиковал работу Кадзухи. Сказал, что он может переделать её и сдать до конца недели. Но Кадзу, как видишь, пока в отчаянии. Это его любимый предмет, а препод всегда больше всех критикует именно его. Скара поблагодарил Шарлотту и спросил, уже громко, обращаясь к обоим: — Вы обедали? — Неа, — почти одновременно ответили приятели. — Тогда пошли, времени мало! Скара решил угостить ребят, и на протяжении всего обеда, он подбадривал друга. Шарлотта этому удивилась, а Кадзуха обещал, что в долгу не останется. Он с теплом поблагодарил Скару, но веселья во взгляде не прибавилось. После обеда они ненадолго разошлись, но вечером снова встретились, уже дома, вместе с Тиори. Все трое быстро поужинали и стали заниматься своими делами: Тиори продолжила шить, Кадзуха сел за сочинение, а Скара повторял конкурсную композицию на скрипке. Погода, как назло, была очень приятная. Закатные лучи окрасили небо розовым, асфальт после дождей наконец просох, а оживлённые улицы Фонтейна так и манили. Скара вышел на балкон покурить, и ему захотелось пройтись. Войдя в квартиру, он решил проведать друга, что сидел за столом на кухне. — Будешь чай? — Кадзуха покачал головой, не шелохнувшись с места. Скара налил себе чай и тихонько сел за другой край стола. Его временный сосед сосредоточенно печатал, затем стирал целые абзацы текста. Он перечитывал, выискивал ошибки, исправлял, но через двадцать минут к работе прибавилась лишь еще пара абзацев. Остальное он стёр, обессилено закрыв глаза, откинулся на спинку стула, и раздражённо вздохнул. — Ненавижу этот предмет. — Враньё. Шарлотта сказала, что любишь. — Люблю, — тут же сдался Кадзуха. — Но это сочинение ненавижу. Он вновь принялся перечитывать весь текст сначала, совершенно ничего уже не понимая. Скара глядел на мучения друга, затем вдруг произнёс: — Ты всё равно не напишешь ничего прямо сейчас. Бери куртку, тебе нужно проветриться. — Я не хочу в бар. — Я и не собирался вести тебя в бар, — удивился Скара. — Тебе понравится, пошли. Кадзуха, чувствуя себя морально раздавленным, решил, что пройтись и вправду не помешает.

***

Слой пыли на предметах был настолько толстый, что казалось, будто весь склад покрыт грязной тонкой тканью. В углах сложены старые пузатые телевизоры, а большие металлические полки заставлены техникой, названия которой стали лишь странным звуком, пережитком прошлого. Мигающие лампочки горели по очереди. Их бледный тёплый свет смешивался с фиолетовым свечением неоновых надписей на стене, что всё еще слабо мерцали. Разноцветный градиент света совсем иссяк по краям огромного помещения, и дальняя часть склада была совсем тёмной. Кадзуха с любопытством разглядывал предметы, погружённые в многолетнюю беспробудную кому, но не понимал, зачем его привели именно сюда. Скара решил не упоминать слова Шарлотты. Он шёл меж рядов с поднятой рукой, почти касаясь пыльных полок, будто дразня себя возможностью провести пальцем по слою грязи. — Знаешь, мой школьный учитель музыки был отвратительным типом. Ни от кого я не слышал большей похвалы, чем от него, — задумчиво начал Скара. — Иногда его слова были похожи на обожание. Он щедро поощрял меня в моменты, когда у меня хорошо получалось играть, но стоило мне ошибиться — и я становился ничтожеством. Бесталанным, жалким, криворуким и безухим куском говна. Я так хотел вернуть его расположение, что доводил себя до истощения. Иногда я играл настолько долго, что казалось, больше не чувствую ни пальцев, ни плеч, ни рук. И я уже не разбирал ноты на слух. Делал всё на автомате, оттачивая вслепую те приёмы, которые даже не знал, как правильно исполнять. Я очень хотел снова быть талантливым в его глазах, но всё, что получал на этот раз, — сдержанное одобрение. И тогда я просто не мог найти себе места. Я ненавидел его. Всей своей душой… Он повернулся к Кадзухе и продолжил говорить, но уже слегка отстранённо, задумчиво: — А еще, иногда просто всё идет наперекосяк... ... твои деньги заканчиваются, зарплату задерживают, тебя держат за идиота, тобой манипулируют, пренебрегают, — Скара продолжил свой монолог, с каждым словом приближаясь к Кадзухе всё ближе. — тебя предаёт самый близкий друг, твои мечты называют детским лепетом, при тебе унижают кого-то… ты вложил всего себя в исполнение песни, а какая-то пьяница срывает выступление. Ты пишешь рассказ, в который вкладываешь всего себя, а вместо адекватной критики получаешь унижение… — оказавшись почти вплотную к завороженному Кадзухе, он протянул ему длинный, похожий на биту кусок металла, который поднял с одной из полок. — Возьми это и не сдерживайся. Иногда нужно просто выпустить пар. — завершил он наконец монолог, и в ледяных глазах мелькнул уже хорошо знакомый Кадзухе огонёк. Кадзуха не сделал шаг назад, но и «биту» в руки не взял. — Я не думаю, что мне полегчает. — А ты уже пробовал? — Брось, Скар, я так не умею. — Что не умеешь? Злиться? — Мне не на кого злиться. Я знаю, что ты собираешься сказать: что этот препод — козёл, он не прав и всё такое. Но он прав. Из меня не лезет ничего толкового. Пианистом-то я, может, был неплохим, но автор — так себе. Моя работа посредственная. Не приятно признавать, но я знаю об этом. Не знаю только, как это исправить. Кадзуха уже думал о причинах, по которым его тексты остаются сырыми и безжизненными, и ему вспомнился совет Альбедо: «Вырази то, что внутри» Но что, если внутри нет идей и мыслей? Есть лишь белый шум. А из чувств — лишь бессилие. Опустошение. Замирание. Будто ты набрал много воздуха в легкие перед прыжком в бездну, но никак не сделаешь шаг, ни вперед ни назад. «Так многое надвигается и меняется, и я ничего не могу поделать. Лишь вновь бегу. Я убегаю даже в собственном творчестве», — думал он. — Брось, однажды ты наверняка был хреновым пианистом. Потому что только начинал, лажал и всё такое… а потом ты стал играть так, что даже взбесил местную звезду оркестра, — усмехнулся Скара. — Здесь то же самое — ты только начинаешь. — Знаешь, просто иногда, я не могу даже собраться с мыслями… Может быть, я неправильно вижу само писательство? Может быть, через него я просто хочу забыться, сбежать от проблем, своих мыслей, или от реальности? — Да хрен с ним, даже если так! Разве не все писатели такие? — Не все. Когда я читаю чужие работы, я понимаю, что не все. Вот Венти, например, удивительно откровенен в своём творчестве. Он непосредственный, искренний, яркий, и его тексты полностью отражают его характер и прошлое. — Ну а ты… мечтательный, меланхоличный, весь такой… чувствительный. Разве этого нет в твоей работе? Кадзуха покачал головой. — У моей работы нет характера. — Есть! Просто этому твоему преподу он непонятен. — Скар, всё в порядке. Наверное, что-то и сидит во мне, просто я пока не смог это вытащить... Ничего, пройдет время и я справлюсь. — Ну так вперёд! Просто не нужно делать это осторожно. Вдруг то, что ты не можешь рассказать, нужно именно выдолбить из себя? Поэтому сейчас… просто выпусти пар! Во взгляде Кадзухи Скара заметил крошечный импульс — будто он хочет всё же последовать совету, но не решается, и осталось лишь слегка подтолкнуть. — Хотя бы попробуй. Это место никому не нужно, и за этими вещами никто не вернется. Ты можешь ничего мне не рассказывать. Представь то, что тебя гложет. Ну, давай! Скара вложил в руку друга «биту», поставил в центр пустого места табуретку, на неё установил старый пузатый телевизор и отошёл на безопасное расстояние. Свет пульсировал с раздражающей частотой, словно заедающая пластинка или бесконечный повтор одного и того же сэмпла в попсовой песне. Кадзуха в нерешительности глядел на экран. Обычно он ругал себя за рассеянность и меланхоличность, а вымещать злость на чем-то казалось бессмысленным. Он шагнул к табуретке и застыл: вдруг на пыльном стекле ожили его воспоминания. Калейдоскопом они неслись и мигали, как сломанные лампочки склада. Он сжал в руках кусок шершавого металла и сделал глубокий вдох. На экране пронеслась холодная зима: неоплаченные счета, больничная койка, слабеющая рука в его руке; Бесконечное ожидание перед экзаменационной аудиторией, тесный ворот рубашки, большое удушающее чувство, а затем — побег… и скалистый берег. Важные слова, произнесённые отцом в один из последних дней... Лето... зной, вой цикад, гладкая гранитная плита, ярким бликом выжигающая сетчатку… под именем отца — дата рождения и дата смерти. Кадзуха сжал дубинку в руках и боль помутнила рассудок. ХРЯСЬ! — звенящая в ладонях вибрация удара отдавала в горло и прокатилась по телу. Кинескоп пошёл паутиной трещин, и стеклянная пыль, как холодный иней, легла на рукав. Экран треснул, но воспоминания продолжали мерцать в крупных осколках: Ещё больше неоплаченных счетов, родные пустеющие комнаты, детские сокровища и семейные реликвии, что уносят на склад; старое пианино, на котором он разучивал первые аккорды; фотографии в пыльных коробках; следы на стенах от картин и мебели, которой когда-то пользовались... Ускользающий дом, в котором когда-то были счастливы... бесконечное одиночество, переезд, освобождение, любимое лицо и… вновь потеря. Вновь бескрайняя пустота и боль. Вот оно — то затерянное чувство. Второй удар! Третий! Четвёртый! Пятый! Десятый — кинескоп раскололся на мелкие кусочки, пластик трещит и с грохотом разлетается в стороны. Оголённые микросхемы и провода посыпались на пол. Кадзуха продолжал колотить по табуретке даже тогда, когда на ней уже почти ничего не осталось. Взъерошенный и красный от ярости, он сделал глубокий вдох, отошёл, остановился, глядя на разрушенный предмет, перевёл взгляд на Скару, который, казалось, даже немного напуган, — и вдруг разразился смехом, что шёл откуда-то из самых глубин, поднимался из души и сотрясал лёгкие, эхом перекатываясь по стенам. Истерический смех. Отчаянный смех. Смех, что звучал вместо крика. Смех, от которого вздрагивал свет. Вдруг он решил выпустить и крик. Скара легко заразился безумием, подначивая приятеля ещё больше. — НЕНАВИИЖУУУ! — ДАА! — СУКААА!! — ДАААА! — ЧТОБ ВАС ВСЕХ!!!! — ВСЕХ НАХРЕН!!!!! В ход пошли и другие предметы. Они разбивали их битами, сталкивали с полок, бросали в стены. Осколки и мелкие частицы пыли зависали на секунду в воздухе, рассыпались по серому кафелю, а затем беспомощно хрустели под подошвой. Треск заполнял помещение грохотом, и бесконечный внутренний поток злости, грусти, траура, беспомощности, обид, ярости — всё это наконец вырвалось наружу. Всё, что постепенно исподтишка разрушало изнутри, они выпустили и позволили этому разрушать то, что попадалось под руку. И наконец, когда пришла усталость — пришло и освобождение. В те моменты, когда эмоции достигали пика, Скаре хотелось поддаться и другому порыву — сократить расстояние между ними до минимума, сковать крепким объятием парня рядом с собой и в страстном порыве впиться в губы. И во взгляде, который он ловил на себе, ему мерещился тот же порыв. Но когда эмоции утихли, они лишь сели рядом и, прислонившись к стене, окинули взглядом склад, погружённый в хаос. За пыльными окнами над головами уже совсем стемнело. — Ты был прав, мне действительно полегчало, спасибо, — нарушил тишину Кадзуха, глядя на осколки перед собой. — Пффф… Не за что. — А откуда ты узнал про это место? — Жил неподалёку и однажды забрёл сюда случайно. — Как можно найти его случайно? - усмехнулся парень. — Я довольно долго гулял и… — Скара поймал на себе обеспокоенный взгляд. — Что случилось? — Кажется, ты поранился. — Кадзуха взял раненую руку в свою, чтобы разглядеть порез, затем метнулся к рюкзаку. — Ой, да ерунда. — Не ерунда. Здесь очень грязно, нам нужно вернуться и обработать рану. Он взял из рюкзака бутылку воды, немного промыл порез и приложил салфетки. Затем снял со своей ладони повязку из тонкой эластичной ткани, которую всегда носил, и перевязал руку Скары.

***

Когда они вернулись со своего приключения, в квартире было тихо и темно. Из комнаты Тиори через тонкую щель просачивался тусклый свет. На всякий случай они говорили вполголоса и вели себя тихо. Оба были в приподнятом настроении после вылазки и не переставая улыбались. На кухне, с настояния Кадзухи, Скара показал ему, где находится аптечка, и тот принялся заново перевязывать своему другу ладонь, потому что на складе они её толком не обработали. Кадзуха держит его руку и нежно протирает ваткой кожу. Капает перекисью, снова протирает, заботливо дует, прижимает бинт. Скара вздрагивает, слегка морщится от боли и изо всех сил старается дышать как можно спокойнее — кажется что в тишине и полумраке каждый звук слишком заметен, так что темп в котором бьется сердце вот-вот выдаст его с головой. Стараясь перевести взгляд с тонких пальцев и притягательного, пусть и слегка пыльного лица, он заметил на волосах друга какой-то блеск. Перевязка закончилась. Кадзуха вновь одарил его своей нежной, довольной улыбкой, перед которой невозможно устоять. — Ну всё, готово! — ладонь показалась очень пустой без касаний заботливых рук. — Спасибо, — с теплом произнёс Скара. — Сам бы я долго провозился. — Или забил бы, — ехидно прищурился приятель. — Пожалуй. Под тусклым освещением настенного светильника алые глаза стали рубиновыми и даже еще более притягательными. Поделенное на двоих новое воспоминание и отнюдь не новое чувство не позволяли разойтись. Скара догадывался, что приятное волнение в эту секунду испытывал не только он. Стараясь заполнить пустоту, он вдруг вспомнил: — Кажется… у тебя что-то в волосах. — Он жестом показал на себе. — Всё? — Погоди. — Скарамучча приблизился и наклонился. — Это осколок. — Он аккуратно убрал стёклышко с волос, но отстраняться не торопился, как и его спаситель. Порыв, что возник ещё на складе, не оставил его, ведь он впервые оказался на таком маленьком расстоянии от Кадзухи. Так близко, что почти мог чувствовать мягкость и тепло кожи на кончиках пальцев. Так близко, что разглядел в рубиновых глазах янтарные крапинки и готов был поклясться, что видел, как расширились зрачки. Взгляд сам собой блуждал по любимым чертам, и едва взгляд коснулся губ — дыхание затаилось, а тёплая кровь внутри начала бурлить. На секунду показалось, что горизонт наклонился. Он двинулся вместе с горизонтом. Лицо постепенно приближается к его лицу. Тонкие пальцы вновь осторожно коснулись его руки. Приятное волнение замерло в сердце, готовое вот-вот перерасти в эйфорию. Когда всё зашло так далеко, остаётся только поддаться. Выключить сознание на несколько секунд и лишь чувствовать. Чувствовать, как робко губы коснулись губ. Чувствовать их тепло, мягкость и пульс. Чувствовать дрожь волнения в теле. Нежность рук на шее. Затем и на затылке. Хотя бы на одно проклятое мгновение — выключить всего себя и обнять талию, которую так хотелось обнять. Под ладонями чувствовать тепло и силу спины. Оторваться от поцелуя лишь потому, что закончилось дыхание. Разомкнуть губы и для второго поцелуя, и третьего, и четвёртого, и чувствовать как волнами накатывает жар. А затем, когда ритм в груди станет кратно опережать дыхание, опомниться и задохнуться от страха, как от глухого удара в солнечное сплетение. В его руках всё то, чего он так желал. Но он получил то, чего не заслуживал. То, что однажды упустил. Что однажды уже разрушил. Он вспомнил имя. Имя, которое когда-то принадлежало ему. Погребённое в пыльных глубоких склепах памяти. Произнесённое почти в мольбе: «Прошу, Дзуши, выслушай меня…» — голосом, который он был уверен, что уже давно забыл. Этот голос вытеснил эйфорию и с той же силой пронзил чувством вины. Скара слегка оттолкнул друга, всё ещё задыхаясь от нежности и страсти. — Кадзуха, погоди… — теперь и это имя отозвалось болью. — Я… думаю… Ты ведь весь в пыли и осколках. И я отвлёк тебя от работы... нам лучше разойтись сейчас, — выдавил он на одном дыхании, пока сердце неистово билось в висках. — Иди пока освежись, а я согрею чай. — Наверное, ты прав… — тихо произнёс друг, пока дыхание всё ещё дрожало, а свет и радость в глазах сменялись сомнением. Они разошлись. Кадзуха ушёл в душ, и Скара ощутил, как дыхание нагоняло сердечный ритм, а тело обмякло, сбрасывая напряжение. Всё ещё находясь мыслями в событии минутной давности, он провёл по губам пальцами, не желая упускать хрупкое светлое чувство, которое испытал. Тепло захлестнуло его, но оно пришло не в одиночку: за ним последовала боль и одно за другим — лица тех, кого он мечтал забыть. Чайник, непонятно как оказавшийся в его руках, уже переполнился, а он так и продолжал стоять как вкопанный над раковиной, глядя в пустоту, пока не услышал почти прямо за спиной голос: — Где вас носило весь вечер? — Тиори держала в руке кружку и устало потирала шею. Она заметила бинт на руке Скары. — И что с рукой? — Ничего, — он отвернулся от девушки, и ему стало нестерпимо тесно на этой кухне от мысли о том, что сюда вот-вот вернётся Кадзуха, и скрывать свои чувства он уже не станет, а соседка будет только усугублять ситуацию и приставать с расспросами. Он заранее чувствовал и видел вторжение Тиори, друзей Кадзухи, самого Кадзухи и вообще всех вокруг. То, что произошло между ними, необратимо приведёт к изменениям в хрупком порядке его жизни. Тесно было скорее даже не на кухне, а в мыслях, в голове и собственном теле. Хотелось срочно куда-то деться. Сбежать. И совсем не эти чувства он надеялся испытать после их первого поцелуя. Чайник упрямо пыхтел, а Скара стоял, не поворачиваясь, и уже спиной чувствовал присутствие друзей и всего того, что наступает на пятки, стремясь переделать его такого, каким он был.