Дрожь и трепет

Его мать приехала в школу, озадаченная выговором. Он сидел рядом с ней, в синяках и царапинах на лице, перед широким столом директора. Директор с сожалением сообщала все детали, которые выяснили учителя, а Эи лишь кивала, почти не глядя на сына. Когда они вышли из кабинета, она выглядела удивлённой и… разочарованной? — Почему ты полез драться? То, что мне рассказали, правда? — А что я должен был делать? Я пытался постоять за себя! Он оскорбил меня и… — Но, Дзуши, это не оправдывает твоё поведение! Дзуши попытался пересказать ей всё по-своему, но всё, что её волновало, — что его поведение «неприемлемо». И какое же тогда приемлемо? Она ни разу не спросила, как он себя чувствует. Ни разу не заступилась за него при директоре, не сказала, что её сын бы точно не сделал гадости без причины. Хотя откуда ей знать? Раньше он был неудобным, потому что не умел постоять за себя, теперь стал неправильным, потому что делал всё, что может, чтобы защититься. Она почти сразу узнала про Ниву, но абсолютно никак это не прокомментировала. Казалось, мать стыдится его. На каникулах он приехал домой, но её почти не было дома, а он очень нуждался в разговоре, пока в один из дней служанка не начала с ним тот разговор, который, ей, видимо, перепоручила Эи. Служанка сказала, что сейчас у холдинга «Гокаден» сложные времена, и он должен вести себя особенно осторожно. «Пресса следит за семьёй Райден очень пристально». Тогда разговор стал уже не нужен. Каждый второй день нового семестра начинался с глупых хихиканий за спиной, неуместных вопросов и бесконечного чувства одиночества. Когда его в очередной раз оскорбляли, он не находил другого выхода — и, честно говоря, он его не искал. Решение накрывало, как инстинкт. Никто не подождёт, пока он придумает, как ответить. Никто не станет думать о его обиде. И никто не придёт на помощь. Когда Нива вновь появился со своими извинениями и оправданиями, вопросов к нему было слишком много, а ответы уже не нужны. Тот предпринял попытки объясниться лишь через неделю… или две? За это время Дзуши крепко досталось. И почему-то никто не унижал Ниву так же, как унижали его. У Дзуши не находилось другого объяснения, кроме единственного, слишком очевидного и болезненного, чтобы его проверять. Куникудзуши справлялся как мог. Он находил себя в кругу чужих людей, которые теперь назывались его друзьями. В чужих местах, которые отвлекали от пустоты. Он нашёл таких друзей, которые не притворялись искренними и не стеснялись грубить. Тех, кто бунтовал в отсутствие родителей. Вместе они сбегали из интерната туда, где музыка и алкоголь заглушали все мысли и чувства. Где пение, движение тел и крики сливались воедино, растворяясь в клубах дыма. В пьяном угаре потолок пульсировал, покачивался и грозил обрушиться, но им было всё равно — ведь почвы под ногами они не ощущали почти с рождения. В их компании он научился мимикрировать под толпу. Научился хитрости и пользоваться своими преимуществами: красотой, умом и талантом. Прошибающая вибрация примитивной музыки была временным укрытием и глушила то страшное и сложное чувство, которое он всё ещё иногда хотел испытывать. Чужие комнаты, в которых он оказывался поздней ночью, служили той же цели. Он смотрел в глаза безразличных ему парней и всегда неизменно просил: давай без лишних разговоров. Затем отдавался простой силе влечения. Колкость и прямолинейность были и оружием, и щитом. Гнев стал постоянным спутником. Они казались честнее и понятнее, чем стерильная, обманчивая доброта.

***

Каждый день, как только Скара возвращался домой с экзаменов, он сразу же обрабатывал руку, менял повязку и пробовал сыграть произведение для конкурса. Настал четверг. Времени осталось всего ничего, так что репетировал он много, остервенело вкладывая все силы в каждый штрих. С того дня, как он увидел игру Итэра в случайной аудитории, его не отпускало сожаление о том, что он недооценивал своего соперника. К тому же Фарузан прокомментировала последнюю его репетицию, и он был просто в ярости. «Мало быть просто хорошим скрипачом и владеть техникой. Если тебе нужна эта стипендия, нужно включить артистизм, подключить к игре эмоции, зарядиться настроением композиции. Зачастую люди оценивают не только технику исполнения, но и манеру, и эмоциональный вклад, и подачу. И тебе нужно быть готовым к тому, что на этом поле у тебя полно конкурентов». Скара наблюдал за студентами разных потоков и обнаружил, что очень многие справляются с проблемными для него фрагментами и концертами отлично. Итэр же выбрал произведение не слишком сложное, но демонстрирующее его мастерство. А он, потратил непростительно много времени впустую. Несмотря на напряжение, в котором Скара держал себя всю неделю, он был доволен тем, как оно не позволяло сознанию расползтись и впустить в сердце лишние переживания. Хотя у стойкости разума была и обратная сторона — она не подводила лишь до тех пор, пока он не позволял себе отдых. Как только парень расслаблялся, мысли окутывал туман, а любой шорох и случайный образ в голове пробуждали в нём тоску, тягу к алым глазам и страх. Поздно вечером, во время репетиции, кожа на руке натягивалась, рана начинала болеть, но он продолжал играть, несмотря на боль. Довести произведение до конца без ошибок так и не получилось, и он стал думать, как ему продолжить подготовку, несмотря на помеху. Мысли прервал стук в дверь. Тиори, не дожидаясь ответа, приоткрыла дверь и сухо произнесла: — Есть разговор. — Валяй. — Скара, не поворачиваясь к соседке, взялся поправлять бинт на руке. Закончив с повязкой, он направился к кухне. Девушка прошла за ним, встала у столешницы и продолжила: — Хорошо, я поняла. Меня ты на место поставил. Я тебя смутила, видимо, не нужно было так шутить, хотя, кстати, извиняться я за это не буду. Мог нормально ответить… — она помотала головой — Не важно! Зачем ты избегаешь Кадзуху? Это была моя неудачная шутка. Он тут ни при чём. Прекрати его наказывать. Скара вздохнул и поднял взгляд. — Я его не наказываю, и это не твоё дело. — Моё, потому что Кадзуха мой друг. Как и ты. Скара усмехнулся, достал из холодильника обед, купленный в столовой, и принялся греть его, игнорируя соседку. — Скар, у нас ведь всё было в порядке до этой недели. Мы, конечно, не не разлей вода, но… я же вижу, что что-то случилось. Раньше ты вёл себя иначе. Просто не еби мозги. Что там такого произошло у вас в понедельник, что на обоих теперь лица нет? — То, что между нами произошло, я сам обсужу с Кадзухой. — Отлично! Потому что, на самом деле, я хотела сказать тебе, что он забыл у нас какой-то учебник и просил, чтобы я его вынесла, но я сказала, чтобы он зашёл. Я не собираюсь больше лезть, но ты должен с ним поговорить. — Блять. Это ты называешь «не собираюсь лезть»? Раздался звонок в квартиру. Тиори пожала плечами и сказала: — Придётся тебе открыть. Не буду мешать твоему разговору. — Тиори! — Удачи, — бросила девушка, скрываясь в коридоре, после чего он услышал, как закрылась дверь в её комнату. Скара стиснул зубы и подошёл к двери, в которую постучали уже трижды. Когда он открыл дверь, Кадзуха уже отвернулся и собрался было уходить, но замер. — Я… хотел забрать учебник. — Да, Тиори сказала, — безэмоционально произнёс Скара, открывая дверь и пропуская друга, совершенно не готовый к разговору. Кадзуха разулся и, не снимая куртку, прошёл со Скарой в его комнату, где они быстро нашли нужную книгу. — Послушай… — начал Кадзуха сразу после того, как взял учебник. — Я очень хочу поговорить с тобой. — Да, пожалуй, есть что обсудить, — мрачно подтвердил Скара. — Не буду тянуть, потому что я уже двести раз успел прокрутить это в голове… — Кадзуха закрыл дверь и, почти не поднимая взгляда, говорил, пока не заканчивалось дыхание, затем он впопыхах ловил губами воздух и продолжал. С таким волнением, будто боялся, что его вот-вот прервёт либо Скара, либо внешняя случайность. — Хочу, чтобы ты знал, что как только я пришёл в оркестр, как только мы познакомились, и ты заступился за меня, и каждый раз, когда мы говорили, я чувствовал, насколько ты важный для меня человек. Прости, это, конечно, может прозвучать глупо и кажется, что это к делу не относится, но… я долгое время не мог выразить ничем — ни словами, ни даже мыслями, — как сложно мне было. Я даже не помню, с каких пор, но меня распирало от тяжести, и хотелось только бежать. Всё валилось с рук! Мне всё вспоминался весь тот бардак, который творился в жизни в выпускной год, но как только появился ты… мне стало проще слышать свои мысли. Потому что ты меня послушал и, кажется, услышал… По крайней мере, я почти в этом уверен. Боже, это звучит как бред, но я знаю, что ты единственный человек, который не отвернётся и не скажет, что это бред. Единственный человек, который будто интуитивно знал, что мне очень нужно прийти на этот склад и сделать то, что я давным-давно не делал: разозлиться. Я никогда ещё не чувствовал себя таким бесстыдным, бесстрашным и свободным. Когда ты только рассмеялся в ответ вместе со мной, я почувствовал себя так… будто могу быть собой до конца. Любым. Ты, наверное, думаешь: нахрена он это рассказывает? — Кадзуха тихо усмехнулся себе под нос, отворачиваясь. — Я говорю это, потому что… наверное, я не должен так сильно навязываться, но я… не хочу, чтобы всё закончилось на том поцелуе. И если ты боишься, что я тебя обижу, убегу или предам — то это не так. Я хочу быть с тобой, и знаю, что это надолго. В тесном пространстве комнаты он сделал шаг и замер напротив Скары, едва сдерживая уже знакомый порыв. Теперь, когда самые важные слова наконец сказаны, Кадзуха посмотрел в глаза, по которым так скучал. Взгляд с трепетом и надеждой скользил по любимым чертам, в поисках того же, ответного чувства. И на секунду он его разглядел. В голубых, зачарованных глазах оно проскользнуло. Скара даже будто тянулся к нему — он почти чувствовал этот импульс и вновь губы на своих губах, но притяжение длилось долю секунды. За которую что-то в сознании Скары восстало, и оно оказалось сильнее, чем всё, что произнёс Кадзуха. Он понял это по тому, как снова тяжело опустился холодеющий взгляд. — Кадзуха… ты не всё обо мне знаешь. Я не сомневаюсь в тебе. Скорее, это я буду всё портить и косячить. Я ценю то, что ты сказал, но думаю, нам лучше остаться друзьями. Я не хочу отношений. — Тогда скажи мне. Скажи, почему ты так сомневаешься в себе. Скажи то, чего я о тебе не знаю. Скажи, чего боишься… Скара закрыл глаза — деваться было некуда. Эта просьба нависла тяжёлым, непосильным грузом. — Я не хочу отношений, — настойчиво повторил он. — Я точно знаю, что не смогу дать тебе то, чего ты хочешь. Мне не нужно пробовать, чтобы знать наверняка. Мы с тобой всё шутим про Итэра, но я такой же. Мне ничего не интересно, кроме учёбы, и никто не нужен. Мне жаль, что я не сдержался тогда, после склада. Но я знаю, как всё будет дальше: я устану от отношений уже через пару недель и буду бегать от тебя так же, как сейчас бегаю. Поэтому… давай просто общаться как раньше? Кадзуха смотрел в его глаза ещё несколько секунд — недоверчиво и внимательно, и, как обычно, он всё прочитал. Но всё, что он мог сделать, лишь кивнуть, слабо обнять Скару и тихо произнести: — Хорошо. Можем быть просто друзьями. Всё самообладание, которое Скара копил, распалось в доли секунды. Как только Кадзуха вышел за порог квартиры, его охватили сожаление, горечь, желание остановить друга и прекратить собственные муки. Но выбор, который он сделал, был правильным. Скара точно знал, что не справится со всем этим теплом, страхом и отчуждением. Ему незачем впустую мучить друга. Скарамучча сел за стол, уронив лицо в ладони. Рядом стыл обед. На кухню вошла Тиори, так что он отвернулся. Боковым зрением он видел, как она тихо налила себе чай и замерла в нерешительности рядом. — Вы что, снова поссорились? — он слабо покачал головой и почувствовал, как она приблизилась и положила руку на плечо. Мягкий, нерешительный жест не способен был унять бурю внутри. — Ты выглядишь ещё хуже, чем раньше. Что случилось? — Тиори, блять… Я что, в первый раз непонятно сказал? Отъебись ты уже от меня! — Скара резко встал и отошёл в другой конец комнаты. — Я просто переживаю. Не говори так со мной! — голос девушки резко переменился. — Переживай за себя лучше! Я что, просил тебя лезть? Наши ссоры и всё, что происходит, не твоего ума дело, ясно? Ты вообще слушаешь хоть кого-нибудь, кроме себя? — Я могла бы выслушать тебя, если бы ты рассказал, что происходит. — Хочешь знать? Для чего? Чтобы было о чём потрепаться с подружками в универе? — Какой ты придурок, блять, ей-богу, Скара. Причём тут потрепаться? Я хотела помочь. Откуда ты вообще взял эту мысль, что я против тебя что-то имею? Нахрена мне это надо, по-твоему? Я хотела поддержать тебя по-дружески, как ты поддержал меня. — Я не по-дружески тебе помог, а просто… Я уже сам не помню зачем. И я тебе не друг, ясно? — Пфф… Знаешь что? Я думаю, что тебя такими темпами никто не будет долго терпеть. Даже у Кадзухи, видимо, лопнуло терпение. Потому что как только с тобой пытаешься разговаривать чуть более открыто, по-человечески, ты тут же начинаешь вести себя как мудак! — Ты лезешь куда не просят, а я теперь ещё и мудак? Знаешь, Тиори, если бы ты хоть на секундочку заткнулась, перестала лезть мне в душу и играть тут в «дружбу», может, я и не вёл бы себя как мудак. Мне не нужно твоё участие в моей жизни, ясно? Тиори смотрела разочарованно и устало. Она отвернулась, села за стол и сделала несколько глотков из кружки. — Учитывая, как мы познакомились, чего ещё я ожидала? — Да уж, нужно было сразу найти другую комнату, — пробормотал он, отворачиваясь к окну. — Ну так ищи. — Отлично. Самое время. В понедельник съеду, можешь не переживать. Больше обоим сказать было нечего. Оба взяли на кухне всё, что им было нужно, и разошлись. Скара вернулся в комнату, взял в руки скрипку и продолжил репетицию, пересиливая боль в руке и абсолютно игнорируя все чувства, которые лишь ждали момента, чтобы прорваться наружу.