Дрожь и трепет

Кадзуха был окружён друзьями, новыми ощущениями, запахами, красками. Незнакомая, заслоненная небоскрёбами линия горизонта простиралась за окном хостела, который они сняли на время поездки. Дни начинались в суете и пролетали, как вагоны метро, что везли их от локации к локации. Впечатлений в избытке, и ни за одно не успеваешь ухватиться. Куда бы они ни шли своей большой компанией, Синь Янь с Ху Тао болтали о своём, Венти с Сяо были неразлучны, а Кадзуха частенько был предоставлен сам себе. Всё это время он ждал сообщения от одного определённого человека. Внутри застыли и постепенно остывали слова, которые хотелось сказать Скаре, когда тот напишет. Но он не писал. Каждый день Кадзуха набирал сообщение, которое собирался отправить, но затем вспоминал слова Тиори: «Он сам тебе нагрубил, сам провинился, так что не смей делать первый шаг. Иначе пожалеешь, поверь мне». Кадзуха понимал, что писать первым не стоит, но порой желание нарушить молчание было невыносимым. Вдруг телефон издал короткий звон, а экран засиял, отображая уведомление. Ёкнуло сердце, и он тут же обратился к экрану: «ООО! Ты в Ли Юэ? Нам нужно встретиться!» — комментарий под фотографией оставил старый друг Кадзухи — Хэйдзо. Хэйдзо сразу же позвал Кадзуху пойти в местный торговый центр. Предвкушение вечера омрачило опасение: в Ли Юэ, впервые за всё время с переезда из Инадзумы, Кадзуху стало бросать в воспоминания. Мысли о встрече с одноклассником лишь усугубляли ситуацию, и в каждую одинокую минуту, когда Кадзуха сворачивал на переполненную улочку, он оказывался в пустеющем доме, длинных тёмных коридорах или гостиной, откуда на весь дом разносились звуки музыки, приглашая старшего Каэдэхару помочь сыну с репетициями. Теперь же пыльные контуры от картин и мебели, которые когда-то заполоняли комнаты, вызывали лишь ностальгию по беззаботной жизни. Теперь Кадзуха наведывался в мастерскую, в которой они с отцом проводили больше всего времени до болезни, и ждал. В случайном движении теней, принесённых светом с улиц, отчаянно хотелось увидеть знакомый силуэт, услышать голос. Но без него стены родного дома перестали быть родными. Так что после смерти отца он перебрался жить к старому другу, который всячески старался помочь. — Сегодня снова приходили покупатели? — Ага. Начали торговаться, просили снизить цену чуть ли не вдвое, — устало вздохнул Кадзуха. Они стояли на балконе в квартире Томо. Не так давно Томо перебрался из общежития в квартирку в послевоенном данти и жутко гордился этим переездом. — Вот наглёж, — поддержал его друг, облокотившись о перила. — Поскорее бы нашлись нормальные покупатели. Я не могу там находиться. Всё в этом доме напоминает… — Кадзуха замолчал, а Томо понимающе кивнул и перевёл тему. — Что будешь делать, когда продашь дом? — Чуть подкоплю, подготовлюсь и поступлю в универ. Или работать буду. Что ещё делать? — Пока тебя не сожрала эта тоска, езжай за границу. Попутешествуй. Ты же всегда хотел? — Хотел, но… — Но что? — На какие деньги? Деньги с продажи дома нужно раскидать по долгам. — Накопишь самый минимум — и езжай. Там по ходу разберёшься. Плюнуть на всё и сорваться в путь — такое было очень в духе Томо и совсем не в духе самого Кадзухи. Ведь в то время его надолго сковало душевное оцепенение. Кадзуха дёрнул головой, отгоняя то жуткое состояние, и посмотрел на часы. Они с Хэйдзо договорились встретиться в шесть, в торговом центре. Времени было полно, а коротать его в хостеле совсем не хотелось. Волнение перед встречей и мысли отвлекали от желания написать Скаре. Но эти отвлечения совсем не казались приятными. Ледяной ветер Ли Юэ толкал из тени зданий на освещённую аллею, а аллея, в свою очередь, вывела его на набережную. Сегодня море у берега сковано льдом. Казалось нелепым, что эту необъятную, безудержную силу заковал в цепи холод. Оказавшись на береговой линии, Кадзуха наклонился и коснулся поверхности льда ладонью. Взгляд на тонкую линию шрама уколол сердце. Друг подошёл ближе и вдруг взял его руку в свою. На руке был гипс. Томо полюбовался на нарисованный им цветочек и, довольный собой, произнёс: — Ещё не завял? Кадзуха усмехнулся и покачал головой. — Ну ты с ним осторожно. И береги теперь свои руки. Кстати, когда снимут гипс? — Через месяц. — Знаешь, тебе бы поболтать с кем-нибудь. Или излить душу стихами и песенками, как ты любишь. А то мало ли, что ещё с тобой приключится в следующий раз, — шутливо произнёс парень, плохо скрывая свое беспокойство. Томо погладил скрытую в гипсе руку, а Кадзуха не выдержал внимательного взгляда. Иногда забота друга тяготила. До недавнего времени он не проявлял такого внимания, а теперь стал очень участливым и тактильным. Но сам Кадзуха частенько хотел лишь оградиться. — Я ведь говорил, это была случайность, — он отнял руку и отвернулся. — Хорошо, — спокойно подтвердил Томо, хоть и не верил. — В любом случае, я могу быть этим кем-то. Если захочешь поговорить, помни, что я всегда рядом. Ещё в те времена, когда отец болел, Томо был единственным человеком, который понимал Кадзуху. А Кадзуха был единственным, кто понимал его, и он по-своему давно уже был влюблён в Томо. Чувство было странное, тихое, несмелое, и отчего-то он был уверен, что невзаимное: ведь, кажется, друг догадывался, но никак не реагировал. Сам Томо никогда не говорил о личной жизни и планах на неё. Он был ужасно впечатлительным, любопытным, сочетал в себе черты наивного идеалиста и безбашенного, но приземлённого реалиста. Хотя однажды, в усталости и ужасном расположении духа, он бормотал на одном выдохе, что порой так устаёт от работы, учёбы, мыслей о прошлом, неопределённости будущего и от себя самого, что представляет, как долго-долго бежит вперёд, пока не выйдет на береговую линию — тогда он продолжает бежать, пока его не подхватит вода, пока она не смоет его усталость и он не растворится в ней, обращаясь в морскую пену. Кадзуха начал переживать за друга, но тот убедил его, что он никогда бы так не поступил. «Просто порой все планы на жизнь кажутся зыбкими. А жизнь — бессмысленной». В грудной клетке больно стянуло. Так, что стало сложно дышать. Холодный пустынный берег обдувал ветер, перегоняя по тонкому льду снежинки, рисуя собственные волны. Когда же наконец придёт время встречи? И когда же придёт то самое, заветное сообщение? Неужели Скара совсем не вспоминает его? Хотя, может, это и правильно. В конце концов, он всегда был более независимым, и знал, чего хочет. «Он идёт напролом к своим желаниям. Не ждёт до последнего момента или пока не станет уже поздно».

***

В день, когда Кадзуха продал отцовский дом, он сразу же расплатился со всеми долгами, а оставшиеся деньги вручил Томо — за жильё и в благодарность за помощь. Томо поднял хмурый взгляд: — Сдурел? Копи деньги. Я знаю, что ты хочешь уехать. Потрать этот год на подготовку к поступлению, потом поступишь в Фонтейн, станешь известным на весь мир писателем, Ну и тогда уже заплатишь с процентиками, — подмигнул он. — Возьмёшь мне пентхаус на берегу Сангономии, — мечтательно протянул друг. — Да что ты заладил. Уеду я! Это не все мои деньги, у меня останется ещё столько же. — Ой, только не пизди своему единственному другу. — Единственному? Что я, отшельник, по-твоему? — Главному! — Хорошо, — признался Кадзуха, — у меня останется не очень много. Но мне не нужно столько. Просто позволь тебя отблагодарить. — Ты можешь поблагодарить меня так: поехали со мной в Сангономию? Завтра. Если так сильно хочешь — оплати бензин.

***

Белый пунктир шоссе маячил впереди и тут же исчезал. Они мчались вперёд, догоняя пунктир, обгоняя другие машины, деревья, одинокие хижинки у обочин. Томо включил свой любимый плейлист, и они болтали обо всяких мелочах. Подпевали песням, вспоминали школьных преподов, спорили о музыкальных жанрах. Томо закатывал глаза, когда Кадзуха начинал козырять музыкальными терминами, ведь большую часть он не понимал. Затем они считали красные машины и грузовики, которые встречали по дороге. В один момент, сразу после обсуждения планов на следующий месяц, когда Томо увлёкся, подпевая очередной песне, стрелка, указывающая скорость, решительно поползла вверх. Машина слегка подпрыгнула на кочке, и Кадзуха забеспокоился: — Мне кажется, нам лучше не превышать скорость. — Брось, здесь же нет регистраторов. — И всё равно лучше сбавить обороты. — Да кто нам что сделает? Просто прокатимся с ветерком немного. Томо выставил руку из окна. Объятый ветром и солнцем, он закрыл глаза и стал слегка уводить руль в сторону, поддразнивая друга. — Ну зачем это? А если нас занесёт? — Ты меня отчитываешь? — усмехнулся Томо. — Я же контролирую ситуацию. Ничего не случится. — тон сразу же смягчился. — И потом, ты никогда не знаешь, что произойдёт завтра, поэтому… — Поэтому нужно рисковать всем сегодня? — Чем это «всем»? Что у нас есть? — в голосе проступила горечь, и парень исправился, продолжая чуть бодрее: — Как бы ни было банально, ты никогда не знаешь, что будет завтра, поэтому нужно брать от жизни всё именно сегодня! Играть с огнём иногда не помешает.

***

Не каждое воспоминание было отчётливым. В некоторых остались лишь самые яркие детали: очерченное полумраком лицо, клейкая исцарапанная скатерть, стеклянные грани в руках, стеклянный взгляд в окно, притуплённое чувство реальности, тяжесть рук, ног, тяжесть в веках. Воспоминание было больше похоже на сон. Разговор начинался на кухне — они что-то праздновали или просто Томо предложил выпить. Звуки и короткие обрывки образов распались на фрагменты, а два голоса стали бесформенными и бестелесными. “Знаешь, иногда мне кажется, что я уже всё в своей жизни почувствовал и попробовал, но я никогда не был на самом пике или на самом дне. Не жил богато или бедно, ночевал, конечно, на вокзале пару раз, но всё равно моя жизнь — сплошной фарс. Я где-то посередине и ничего по-настоящему хорошего или плохого не чувствовал. Мне всегда жаль, что нельзя объять всё сразу”, — бормотал Томо, видимо уже погружаясь в режим пьяного философа. “А зачем тебе всё сразу? Всё не проживёшь за одну жизнь”, — Кадзуха вздохнул. Алкоголь совсем не встряхнул, а лишь отнял последние силы. …Вдруг оба голоса зазвучали в большой комнате. Спина мягко опустилась на диван. Холодный воздух из окна показался живительным эликсиром. Единственным, что приободрило. “Иногда мне кажется, что я просто хочу чего-то определённого, простого бытового счастья… но моё понимание нормального настолько искажено, что мне никогда не понять окружающих или даже себя.” “Меня ты отлично понимаешь. А себя… да тоже понимаешь, Томо. Ты просто пьян.” “Я пьян, но абсолютно серьёзен. Даже такие банальные вещи, вроде влюблённости, мне не знакомы. Не знаю, что это значит — быть влюблённым или любимым.” Последние слова Томо вызвали жар, а ответные слова никак не складывались в предложение. “…Всему своё время. Иногда нужно просто подождать.” Кадзуха отвернулся от спящего берега, желая убраться подальше от всего, что напоминало те времена. Он направился к торговому центру раньше времени, даже несмотря на свою ненависть к шуму в подобных местах. Дорога заняла минут сорок, а оставшиеся полчаса он бродил по бутикам. Когда же наконец пришёл Хэйдзо, Кадзуху не покидало чувство, что они виделись буквально вчера. Хэйдзо рассказал о себе, об учёбе, обо всём, что произошло с их последней встречи. Но затем он спросил: — А чего ты так резко пропал? Я даже не знал, что после выпуска ты уехал в Фонтейн. Ты так внезапно испарился. Кадзуха опустил взгляд, теряясь в попытках объясниться. — Да не знаю… столько дел было, сборы, документы разные собрать… “…Всему своё время. Иногда нужно просто подождать.” “А ты это чувствовал?” Помимо прилипчивой скатерти и прохладного дивана, отлично запомнилось то, как резко пересохло во рту. Кадзуха тут же допил содержимое стакана. “Что чувствовал?” - спросил он. “Ты знаешь, что я имею в виду. Ты влюблялся?” “Наверное, да.” “…А сейчас влюблён?” “…Не знаю.” Шумный стук тёплой крови, гуляющей по телу, был лишь слабым отзвуком того нежного чувства, которое он испытывал прежде. Кадзуха был уверен, что даже влюблённость в нём была эхом его прежнего. По прохладной коже на щеке скользнуло тёплое прикосновение. Он обернулся — это была ладонь. Шелест дыхания послышался очень близко, прямо у лица. Ватное тело оказалось в тесных объятиях. Тепло ладони прокатилось с мурашками к шее, а на губах он почувствовал мягкое влажное прикосновение. Внутри ничто не отозвалось на произошедшее. Только резко перестало хватать воздуха. А еще, он немного протрезвел. Кадзуха попробовал приподняться, и его неправильно поняли — объятие оказалось ещё более тесным, а поцелуй углубился. Дыхание участилось, по телу разлился жар, губы сами отвечали, но он вдруг оттолкнул парня, встал с места и, пошатываясь, сделал несколько шагов к окну, стараясь отдышаться. Воздух отрезвил отравленное сознание, и он услышал собственный голос: — Зачем ты это сделал? — Я почувствовал, что мне хочется, и мне показалось, что тебе тоже… — Мне ничего от тебя не нужно было, Томо. — Хорошо, я просто… — Ты ведь сам сказал, что никого не любишь. Или стало любопытно проверить догадку о моих чувствах? — Я подумал, что ты единственный, к кому я отношусь иначе. Кадзуха сам не понимал отчего, но его вдруг настигли гнев и злость на себя. — У меня ничего не получается чувствовать после похорон. Ясно? Я всё ещё не понимаю, куда катится жизнь. И мне нужен друг. Не тот, кто будет жалеть меня. Не тот, кто будет проверять собственные чувства или ставить пьяные опыты. Я не хочу по пьяни целоваться с тобой, а потом думать: и что теперь? Если я тебе не нравлюсь, не нужно было проверять. Такие вещи не выясняются внезапно. А отвечать мне взаимностью не обязательно. То, что ты мне нравишься, — моя проблема. И долги, и сорванное поступление, и похороны — ничто из этого тебе не исправить. — Я не пытаюсь исправить твою жизнь. Прости меня, пожалуйста. Я всего лишь… пьяный дурак. Ты простишь меня? Кадзуха вдруг почувствовал, как продрог от холода. Он отошёл от окна, делая жадный вдох напоследок, и повернулся к другу, который вновь протянул руки. Ещё одно объятие, но теперь более привычное. — Ты тоже меня прости…

***

Со следующего утра они стали вести себя слишком осторожно. Ситуация не прошла бесследно для их отношений. Томо стал неловким, но старался вернуть всё на свои места, а Кадзуха гадал: было бы это правильно, если бы они начали встречаться после всего произошедшего? Он пришёл к выводу, что Томо будто пытался «опекать» его, и, пожалуй, нужно некоторое время на то, чтобы он понял, кого видит в Кадзухе. А для себя Кадзуха понимал, что ему, в свою очередь, нужно время отойти от бессилия, которое его настигло. Ведь даже на влюблённость не находилось сил. Но теперь уже совсем не ясно, что из этих рассуждений было верно, а что нет. Осталась ли в нём прежняя нежность на момент их разговора? Была ли она в Томо? Прежде они никогда не говорили на эту тему. Прежде Кадзуха многое держал в себе и боялся прикасаться к правде. В и без того хрупком мире, уже почти разрушенном, хотелось цепляться лишь за постоянство. За привычный порядок и старое знакомое тепло, которое было в их дружбе на некоторой дистанции.

***

Кадзуха поднял взгляд: Хэйдзо, кажется, только теперь вспомнил об отце Кадзухи и обо всём прочем. Они сменили тему, и теперь Хэйдзо не задавал вопросов, но разговор всё равно так или иначе возвращал их в прежние иназумские дни. Окружающий шум, люди вокруг, слова одноклассника постепенно глохли и растворялись на фоне боли. “Неужели ты хочешь быть с человеком, которого оттолкнули твои чувства? Он даже не представляет, что потерял.” Слова Тиори казались теперь настигшей его кармой. Была ужасная погода уже неделю, а Томо был странно взбудоражен весь месяц. Вновь его душа была не на месте, и когда наконец распогодилось, он позвал Кадзуху с собой смотаться в соседний город, чтобы развеяться. Но Кадзу не смог из-за работы. Через пару дней, когда Томо должен был вернуться, Кадзуха получил звонок. Машина съехала с дороги — видимо, отказали тормоза, потому что на повороте, с которого он сорвался, не было следов колёс. Проезжавший мимо водитель тут же вызвал скорую. Весь тот день прошёл на автомате. Всё, что Кадзуха помнил, было похоже на сон: он связался с родными Томо, передал все те вещи, которые остались в комнате. Помогал с организацией похорон, кажется. День был невозможно долгим. Неделя была невозможно долгой. Он был бы рад забыться сном, но уснуть не получалось. Обрывочный отдых кончался внезапно. И девать себя было больше некуда. Бежать тоже некуда. Прошло неопределённое количество дней. Есть ли ещё хоть что-то, что могло бы удержать его в этом городе? Сменялись улочки перед глазами, люди, машины. Город иссяк, и начались тропинки. Под подошвой грубая каменистая поверхность — значит, он на берегу. Глубокое дыхание холодом режет лёгкие. Но ничто не будет больнее, чем звучащие внутри родные голоса, которых он больше не услышит. Прорвавшийся оглушительный, режущий, то ли рёв, то ли вой перекрывал боль. Но ненадолго. Хорошо, что море сегодня сердится. В его бесчинстве и шумном грохоте волн, что разбиваются о скалы, кажется, сказано всё, что самому сказать некому. Всё, что не складывается в мысли и слова. Он приходил сюда ещё несколько раз. В надежде на встречу со старым другом — или просто так? Он не помнил. Здесь Кадзуха пытался найти разгадку во всех словах, что так небрежно бросал Томо. Было ли это небрежностью? Ответ никогда так и не придёт. И всё, что остаётся, — лишь решиться наконец: одно из двух — остаться здесь и предаться суду волн или всё-таки уехать и никогда больше ни в чём не сомневаться. Не оборачиваться и не оставлять в сердце места прежней трусости и оцепенению. В тот день его дальнейшая жизнь подчинилась воле случая. Волны быстро успокоились, а сожаления в нём были слабее инстинкта жизни. В тот же день он и принял решение. Весь следующий год Кадзуха готовился к отъезду и поступлению, не оставляя времени на сомнения или тоску. И как только получил несколько отказов и один, но самый важный положительный ответ — купил билет в один конец до Фонтейна.

***

— Прости, что нам пришлось уйти так рано. - бормотал Кадзуха потирая виски. На улице тоже было шумно, но Хэйдзо нашёл безлюдное место, и они присели здесь. — Да ничего, я тоже устал, — немного погодя Хэйдзо виновато добавил: — Зря спросил, я как-то не подумал… — Всё хорошо. Повисла тишина. Они сидели на скамейке в аллее неподалёку от ТЦ. Отдалённый шум улиц унял головокружение. Кадзуха собрался с силами и решил продолжить беседу: — Как тебе в Ли Юэ? Разговор шёл плавно. Хэйдзо рассказал о том, что приехал по обмену. Сказал, что рад будет вернуться домой через семестр. Они быстро разошлись, но на следующий день Кадзуха решил познакомить Хэйдзо с друзьями. Ведь это всё, что остаётся — каждый день проживать всё, что можешь прожить. Делать всё, что получается, как угодно. В конце концов: «Ты никогда не знаешь, что будет завтра, поэтому нужно брать от жизни всё именно сегодня!» Когда время отъезда близилось, Кадзуха вернулся на берег Ли Юэ, желая попрощаться. За линией горизонта, предположительно с той стороны, где он оставил дом, взошло солнце. Его никак не покидала мысль: оба — и Томо, и отец — хотели, чтобы он жил свободной, счастливой жизнью. Чтобы он творил, искал себя, развивался, но они и не представляли, чего просят, ведь Кадзуха делал всё, чтобы жить дальше, но ни на секунду не переставал горевать. Теперь он лишь мимикрировал под сильного и смелого человека. Он не ощущал свободы до тех пор, пока не встретил Скарамуччу. И даже тогда, как только Кадзуха понял, что влюблён, его охватил огромный страх — не успеть, упустить, потерять; не сказать и не сделать что-то важное. Страх толкал на действие, но этот страх также не позволял ему слышать, чего хочет сам Скара. Потерять ещё одного человека стало бы невыносимо. И как быть теперь? Он оказался так близко к желаемому, а теперь, похоже, Скара просто не хочет того же. Остаётся смириться с реальностью? Кадзуха вздохнул, глядя на их диалог, а затем на все те черновые сообщения, которые он сохранил в заметках. Море перед ним не ответило на сомнения. Но леденящая беспомощная тишина теперь не страшна. Как ни странно, оказавшись в Ли Юэ, он вспомнил, зачем приехал в Фонтейн — чтобы творить, жить и самовыражаться. Прожить всё, что было, и переосмыслить. Ведь ему никогда не повернуть время вспять, не разрешить всё иначе. Но можно хотя бы оставить себе всё то, что дали дорогие сердцу люди. Отец — жизнь, Томо — смелость и цель, Скара — свободу и надежду на исцеление. Когда Кадзуха уже перестал писать и стирать сообщения, которые не решался отправить, ему пришло наконец сообщение от Скары. А незадолго до этого пришло понимание: вряд ли получится вернуть всё также как было. Может быть, чувства Скары совсем не такие, как у него? Или, может, он тоже проходит через собственное «оцепенение»? А может, и нет. Но одно ясно точно — нет смысла гадать. Скара уже сделал свой выбор, и пора сделать свой. Кадзуха написал ответное сообщение лишь к концу дня. Черновики неотправленных сообщений сменились черновиками тех рассказов, которые Кадзуха сдал в прошлом семестре и которые теперь предстояло переосмыслить. Постепенно он погрузился в себя, и правильно это или неправильно, но интуиция подсказывала, что избегать прошлого больше не имеет смысла.