Дрожь и трепет

— Честно говоря, я и сам не знаю, почему так переживаю. Может, его это и не сильно задело. Обычно мне плевать, если я с кем-то ссорюсь, просто… — Видимо, ты успел к нему привыкнуть? «И не только привыкнуть». — Да, видимо, успел. Не знаю, можно ли сказать, что мы такие уж близкие друзья, но… Мы успели узнать друг о друге многое. И кое-что в нём мне даже нравилось. — Например? Скара запрокинул голову на кресло, вспоминая каждый бессмысленный факт, который хотелось сберечь под сердцем и вместе с тем стереть из памяти. — Ну, иногда он может быть саркастичным или раздражительным. Он чертовски неорганизованный, и это ужасно бесит, но даже это всё равно мне нравится, как бы странно ни звучало. Он не помешан на точности, как я, легко импровизирует, но не считает это чем-то крутым. И в его рассуждениях мне нравится даже не то, что они как-то умно звучат… Просто он всегда искренне говорит о том, что это значит конкретно для него. Это кажется таким простым, но почему-то я почти не встречал людей настолько же настоящих и наивных, но при этом интересных. И ещё… — Скара остановился и сконфузился, — иногда я замечал, что с ним мне легче разговориться. — Похоже, он очень важен для тебя. — Как вы догадались? — Ты обещал, что не будешь грубить. — Извините… — Ничего. Значит, больше всего тебе нравится в твоём друге искренность? — Наверное. Мало с кем можно поговорить на такое количество тем, общаться так долго и при этом совсем не разочароваться. — Ты думал, что он тебя разочарует? — Да. Но в итоге, кажется, я разочаровал его сам. Наверное, на самом деле этого я и боялся. — Боялся, что Кадзуха в тебе разочаруется? Вы поэтому поссорились? Скара пожал плечами и отвернулся. — Почему ты думал, что кто-то обязательно разочаруется? Мысль уже здесь, только её не хотелось признавать или озвучивать. Но он сдался. Скара уже давно «репетировал» их разговоры с Кусанали, как если бы он сидел напротив, в привычном кресле. — Потому что я больше не тот человек, которым был прежде. И на самом деле я так раздражаюсь на людей, потому что понимаю, что и сам не ровня тем, кто мог бы мне нравиться. А ещё я прекрасно знаю все свои ошибки. Все поступки, которые совершал… — Скара вдруг вспомнил каждого, кому мстил, кого подставлял. Каждого, кому отдавался только для того, чтобы почувствовать себя нужным. Но главное, он вспомнил Ниву, перед которым виноват был больше всего. Только об этом он не готов был ни думать, ни говорить. — Сомневаюсь, что Кадзуха хотел бы иметь со мной дело, знай он, что я за человек, — подытожил Скара. В проницательном взгляде собеседницы он искал подтверждение: Нахида наверняка знает, что он прав. Она нахмурилась и опустила взгляд. — Может, так и есть… Скарамучча вздохнул, спустился со стремянки и переключил песню. «Хотя вряд ли она бы такое сказала», — думал он, протирая верхнюю полку шкафа в новой квартире, прогоняя из мыслей воображаемый разговор. «Она бы бесконечно предлагала мне оправдывать себя… понять, простить, принять… Задала бы ещё десять вопросов о том, с чего я взял, что я ужасный человек… …Да и я бы, конечно, зассал говорить ей всё это». Скарамучча окинул взглядом комнату, которую ему теперь предстояло заполнить своими вещами. «А хотелось бы.» — признался он себе. Как только наступили каникулы, Скара переехал. Встречи с Нахидой и арт-класс наконец встали на паузу. Рана на руке постепенно затянулась. Стены новой комнаты больше не дрожали и не надвигались, в их углах было пусто и чисто. Но звучала комната отвратительно: в её пустоте даже дыхание могло произвести эхо. Ему стало непривычно от мысли о том, что никто не ворвётся к нему вечером с предложением разделить ужин. В квартире не было спёртого запаха тканей, клея, журналов, книг и кофе. В соседней комнате не шумела швейная машинка. А телефон молчал. Привычный треск огонька в зажигалке успокоил ещё до того, как дым обжёг горло. За окном было ветрено и противно. Скара снял квартиру в том же квартале, где жил в августе. Кольцевая дорога вновь суетилась под взором. Дым вновь стал единственным, что успокаивало, пока он наблюдал суету за окном и в собственных мыслях. Он докурил, достал из коробки футляр со скрипкой и самые нужные вещи. Решил не распаковывать остальное сегодня. Умылся и лёг в кровать. По потолку скользнула тень. Тени продолжали плыть перед глазами, и ему вдруг вспомнилась упоительно грустная музыка. Как-то давно в баре её исполнял белобрысый незнакомец, которым был для него Кадзуха. С этими мыслями Скара провалился в сон.

***

Улицы отгрохотали салютами. Студенты разъехались на каникулы, оставив кварталы полупустыми. Он всё ждал, когда же снимут украшения и напоминания о «волшебном семейном празднике» прекратят лезть в окно разноцветными огнями. Отопление в комнате было ужасное, поэтому по вечерам он укутывался в гигантский кокон из одеяла и двух пледов. Под такой плотной завесой тишина становилась глухой и комфортной, не заполняющей пространство эхом. Днём главный корпус академии практически пустовал, и Скара приходил сюда, чтобы сменить обстановку. В один из дней невероятно долго тянущихся каникул он повстречал в столовой Итэра и с тех пор стал тщательнее выбирать время для перерывов. Ему вдруг вспомнилось, как в первый и последний их продолжительный разговор Итэр упрекнул Скару в том, что ему есть куда вернуться. Говорил что-то о золотой клетке, но Скара слышал, что сам Итэр никуда не возвращался, даже накануне Рождества, как и он. В одну из своих одиноких трапез он заметил златовласого выскочку уже тогда, когда тот присаживался к нему за стол. «Ну, сам виноват. Вспомнишь говно, как говорится…» — Неплохо выступил, — сухо начал Итэр, затем пояснил: — на конкурсе. Скара неохотно поднял взгляд: — Издеваешься? — Слышал, ты потом расклеился. — Ааа, решил позлорадствовать? — Нет. Мне просто скучно, и я устал играть в гляделки. Плюс я всегда признаю мастерство там, где оно есть. Только было видно, что ты нервничал. Я бы не подумал, что ты так серьёзно воспримешь этот дурацкий спор. — Дурацкий? Лично я не шутил. Если ты не пройдёшь на следующий этап, буду ждать твоего отчисления, — категорично заявил Скара. — Размечтался. Я вообще-то тоже отлично справился. Ты бы и сам увидел, если бы не валялся на скамейке в полуобморочном состоянии. Скара помрачнел, но не нашёлся, что возразить. — Слышал, ваш оркестр выступил на универском фестивале… — вспомнил он, затем язвительно добавил: — Довольно хреново. Новый пианист не справился? Или ты успел весь оркестр довести до саботажа? — Репетировали просто недостаточно. И можно подумать, прежний был идеальным, — закатил глаза Итэр. — Кадзуха был на голову выше большинства, — имя обожгло память, как только сорвалось с языка. В груди заболело от тоски, и мысли о парне сняли дерзкую ухмылку. — Где он, кстати, твой дружок? Уже, небось, под ручку с ним ходишь? Из глубокой задумчивости Скара пробормотал: — Да нет, к сожалению… — прошло пару секунд, прежде чем ум прояснился, и тогда он поднял взгляд. Итэр вскинул брови и многозначительно молчал. Скара поспешно исправился: — Иди нахер. Я просто задумался. Не знаю я, где он. Лицо залило жаром, и спасло его внезапное вмешательство. Итэр смотрел на вошедшую в столовую девушку, затем нахмурился и направился к ней. Коротко стриженная светловолосая незнакомка обняла его, стала о чём-то расспрашивать и выглядела обеспокоенной. Итэр же казался отрешённым. Он взял ей обед и оставил Скару одного сразу после их встречи. В её чертах Скара отметил сходство с соперником. «Видимо, она и есть сестра Итэра», — решил он, и его уколола зависть. Вскоре Скара получил подтверждение своей догадке, когда в очередной раз увидел Итэра с той же девушкой в единственной открытой аудитории. Он заметил, что они лишь говорили и не репетировали, поэтому решил постучаться: — Вам ещё долго нужна будет аудитория? — Нет, — спокойно ответила девушка, надевая куртку, явно собираясь уходить. — Я буду здесь репетировать, — отрезал Итэр. — Мне кажется, тебе уже пора отдохнуть. — Нет, я ещё даже не разогрелся толком. Скара смерил парня раздражённым взглядом и отвернулся, собираясь уходить. — Можем порепетировать вместе, — внезапно предложил Итэр и сделал шаг к двери. — Обойдусь. — Знаешь, ладно, Скар, займи ты эту аудиторию, — снисходительно произнёс парень. — Тебе нужнее. Скара приторно улыбнулся в ответ. — Кстати, меня зовут Люмин, — вторглась девушка, немного уязвлённая тем, что её не представили. Она подошла со спины Итэра и протянула руку. — Ты, видимо, его сестра? — Скара пожал руку. — И откуда ты узнал? — подозрительно прищурился Итэр. — Глазами пользуюсь. А ещё, кто ж станет общаться с тобой по собственной воле? — последнее было сказано с усмешкой. — А ты, видимо, друг моего брата? — У него с друзьями именно такой стиль общения? — Нуу, твой тон меня совсем не удивляет. Брат либо ничего не говорит мне, либо говорит только колкости, но о людях, которые ему близки. А как тебя зовут, кстати? Я не расслышала. — Скарамучча. Или Скара. Девушка хмыкнула и улыбнулась, бросив короткий взгляд на брата. Очевидно, имя ей знакомо. — Так я тебе близок, мой дорогой друг? — в ядовитой ухмылке растянулось удовольствие. — Отвали, — небрежно отмахнулся Итэр, и сестра продолжила вгонять его в краску, наивно полагая, что всё, что она выдаёт, лишь забавные замечания. — Вроде как его очень раздражает то, что ты вредишь собственной дисциплине и репутации. Но ты «отличный музыкант», — процитировала Люмин. Глаза Скары притворно расширились. Он наслаждался скрытым прежде признанием от соперника и буравил того ехидным взглядом. — Ты рассказываешь обо мне сестре? Я так польщён. — Иногда я ей рассказываю о хреновой еде в нашей столовке и о преподах. Это что, значит, что я хорошо к ним отношусь? Дофига берёшь на себя. А ты, — он обратился к Люмин и продолжил чуть мягче, — не нужно выставлять меня в таком глупом виде. — Ладно, пошли, провожу тебя, — буркнул Итэр, надел куртку и поспешил увести сестру. Скара поставил футляр на стол, достал скрипку, и победный настрой быстро оставил его. Он вспомнил свои наблюдения об игре Итэра: обычно тот совершает слишком много лишних движений, увлекается мелизмами и «украшает» ими даже те места, где в композиции должна звучать вязкая тоска или холодная решимость. Он хорошо играл, но не так, будто исполнял произведение, а словно слишком пытался выразить в нём себя. Но, несмотря на пафосный стиль игры, нельзя было не заметить страсть и полную отдачу Итэра. Он выкладывался каждый раз вне зависимости от того, как долго репетировал. За собой же Скара уже не первую неделю замечал полнейшее отсутствие отдачи. Инструмент в его руках перестал звучать. Скара лишь глухо воспроизводил ноты на автомате. Он пробовал вновь сыграть композицию с конкурса, собрал все силы, концентрировался на каждом своём движении, и отчего-то из раза в раз становилось только хуже. Музыка казалась сыгранной лениво: слегка не доведён смычок, чуть раньше, чем нужно, прозвучала нота, небрежностью сквозил каждый штрих. Он ненавидел эту мысль, но, если бы его игру слышал Дотторе, то назвал бы это бездарным исполнением и был бы прав. Вдруг скрипнула дверь, и Скара обернулся. — Я вернулся за своей папкой, — Итэр прошёл в аудиторию, забрал нужный предмет и молча направился к выходу. — И что, ничего не скажешь? Никаких комментариев? — Скара прекрасно знал, что его слушали как минимум с середины репетиции. Итэр повернулся и пожал плечами. — Надеюсь, на втором этапе ты постараешься, — в голосе прозвучало снисхождение. Скаре захотелось запустить чем-нибудь вслед. Он отложил инструмент и отвернулся, будто его предали, хоть и прекрасно знал, что проблема не в скрипке. Гнев закипал, не находя выхода. Скара поднял руку, на которой остался тонкий розовый след от пореза, и вспомнил выступление на конкурсе, где он, видимо, оставил весь свой пыл. «Стоило оно того?» — спросил он себя с отвращением. Наверное, впервые в жизни он задумался: «А если бы повреждение было сильнее? Если бы я больше не мог играть? Что осталось бы в моей жизни? Во мне?» Он вернулся домой, оставил футляр в коридоре, переоделся и тут же нырнул в одеяло, кутаясь в привычный тёплый кокон.

***

Скара всё чаще ловил себя на том, что разглядывает детали, которые до Тиори не разглядывал, и подмечал то, что подметила бы скорее она. Но тоскливее всего было слышать, как предложения в его голове заканчивались голосом Кадзухи. И всё, от чего он бы прежде поспешно открестился, стало вдруг значимым. Его циничные замечания заканчивались мягким, тёплым поиском дополнительного смысла, который имели все события и вещи в мире его причудливого друга. Скарамучча думал: «Забавно, как в пустотах плохо организованного помещения всегда собирается и копится хлам, пустота пространства начинает “шуметь” эхом, а пустой ум заполняется бесконечным заимствованием чужих мыслей и самоповторами…» А затем вдруг смягчался: «…Но повторы позволяют заметить то, что осталось незамеченным в первый раз. В музыке тоже полно повторов. А ещё иногда музыка может перегружать, утомлять или нагнетать, и тогда пустота и пауза могут стать главным элементом контраста. Пустой ум может быть заполнен, и он не обременён рамками. У пустоты бесконечный потенциал для развития». Даже странно: прежде он пытался вытеснить мысли о Кадзухе всеми силами, но теперь сам говорил с ним в своих мыслях. Говорил за него, говорил о нём… сам с собой. Будто друг поселился и жил в его голове. И каждый раз в конце дня Скара думал: а какой жизнь была до него? С каждым днём желание заполнить пустоту становилось всё более звонким. Чем больше он играл на скрипке, тем меньше хотелось играть, и тогда остаток каникул стал невыносим. И тишина, и музыка перестали быть убежищем. Это пугало, ведь чувство было знакомо Скаре очень хорошо. Но в этот раз оно пришло слишком рано, ведь он даже не успел обрести то, с чем так спешил расстаться. Иногда он обнаруживал, что уже несколько часов скроллит ленту и бесконечно проверяет страницы Кадзухи и Тиори. И оба, судя по всему, были не в городе. Скара чувствовал себя жалко, но ничего не мог поделать: он бесконечно искал хоть крупицу информации о том, чем сейчас занят Кадзуха, но с тех пор, как друг уехал в Ли Юэ, вестей не было. Тогда Скара стал проверять страницы близких друзей Кадзухи. К счастью, Венти постоянно выкладывал фотографии, по которым было очевидно, что они весело проводят время. На заднем фоне многих фото и видео рядом с Кадзухой был красноволосый парень, которого Скара прежде никогда не видел. Он выяснил, что его звали Хэйдзо, и на каждой их совместной фотографии парень стоял очень близко. Он касался Кадзухи локтем, задевал рукой, сидел, положив голову на плечо. Глядя на эти фотографии, он не мог найти себе места, ведь друг, похоже, счастливо проводил время с этим Хэйдзо. «Кто этот парень?» «Они друзья? Знакомые? Приятели? Откуда он вообще взялся?» Скара вдруг осознал, что всё то время, что он проводил в самокопании, жизнь Кадзухи продолжалась и вряд ли она стала сильно хуже без него. Он находил себя блуждающим по торговым центрам, барам, библиотекам, магазинам, но ничто не приносило покоя. Вспоминая их разговоры и совместные репетиции, Скарамучча думал о том, что раньше он мог просто жить, играть, учиться, и всё в его буднях было как отлично налаженный механизм, а теперь жизнь стала пустой и пресной. И чтобы заполнить пустоту, он приходил в хорошо знакомые, шумные, тесные места.

***

Музыка переполнила пространство. Её изобилие и громкость давили и сотрясали стены. Коридор покачивался, пытаясь вытолкнуть. Ступеньки покосились, и пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть. Он бездумно плыл с потоком толпы, то с одной группой людей, то с другой. Течение толпы вынесло к бару. Ярко-розовый напиток обжёг горло, но Скара сделал ещё глоток, чтобы приглушить мысли. «Рядом со мной он также улыбался?» Кто-то из окружающих смеётся его пьяному, потрёпанному виду. Рука хватает его за запястье. Он послушно следует за незнакомцами на танцпол. Когда тяжёлые веки закрываются, он видит Кадзуху рядом с Хэйдзо. Роняет бокал, который не помнит, как осушил. «Рядом со мной он был бы счастлив?» Большая толпа покачивалась в рассинхрон, следуя ритму музыки. Каждый следовал ритму как мог. Он ныряет в толпу и растворяется. К нему пристраивается незнакомец, которому он улыбается на автомате. «…или я утянул бы его с собой во тьму?» Лицо мигает под пульсирующим освещением, и даже в этом назойливом мерцании он различает во взгляде незнакомца восхищение. Парень улыбается ему одним уголком губ. Чувствуя, как мягкое, безвольное тело тем не менее поддаётся ритму музыки и движению толпы, он вдруг снова вспоминает успокаивающий голос Кадзухи в день концерта. Вспоминает, как оттолкнул его от себя дрожащими руками. Внутри всё снова падает. «Может, даже хорошо, что я не решился быть с ним». Перед глазами неоновое освещение, и сознание смешивает воспоминания с реальностью: дрожащее освещение склада, стекло под подошвой, крик его ярости, крик Кадзухи, осколки пыльного стекла, пластика, яркие оборванные провода, мелькающие огни огромного зала, свет пульсирующих стробоскопов, ярость алых глаз и их же нежность. Он теряет силы, но, сопротивляясь тяжести в груди, вдруг начинает выкрикивать слова песни. Его крик поглотил шум. Незнакомец смеётся и поёт вместе с ним, оказываясь в опасной близости, прибитый к нему толпой. «Моё присутствие в его жизни не закончилось бы ничем хорошим». Он продолжил выкрикивать слова песни, не слыша собственного крика. Своих мыслей он тоже больше не слышал. Смех сотрясал лёгкие. Чужие плечи со всех сторон толкали его, и он растворился в синхронном, бесконтрольном танце. Лицо незнакомца всё больше кажется ему приятным. Прошло три песни? Четыре? Пять? Не важно. Он почувствовал тепло на своей талии. Лицо приблизилось к его лицу, и губы встретили настойчивый поцелуй. Его застало чувство дежавю: пульсация неонового света и внезапный, хорошо знакомый порыв, которому на этот раз не страшно поддаться.

***

Как только дверь открылась, чужая рука увлекла его в квартиру. Он не помнил дороги до этого места, но по пути успел слегка протрезветь. Небольшая спальня освещена мглой, просеявшей фонарный свет с улицы. Скара прижимался всем телом к чужому телу. Под ним прогнулся и скрипнул матрас, он сжимал ткань одежды на спине парня, влажные прикосновения спустились к шее. Он стискивал зубы и на стены готов был лезть от неумолимой жажды близости. В коротком просвете помутнённого сознания он почувствовал, что все прикосновения к его коже, жадные, слишком мокрые поцелуи, хриплое дыхание над его ухом — всё было не то. С расточительной, почти смехотворно отчаянной нежностью он таял в неуклюжих объятиях незнакомца, стараясь найти в себе то чувство, которое хотел дарить совершенно другому человеку. В голове постепенно прояснялся собственный голос, и Скара отчётливее ощущал, как всё дальше заходит незнакомый парень, стаскивая с него рубашку. Он невольно представил себе лицо Кадзухи, склонившееся над ним вместо лица незнакомца. Пальцы путаются в белых волосах, он берёт паузу, чтобы насладиться каждым мгновением, закрывает глаза, и кажется, что больше не нужно никуда торопиться. Не нужно напиваться до беспамятства, чтобы притупить неловкость, бесконечно врать о своих желаниях, отводить взгляд, когда тебя разглядывают, терпеть, когда неприятно, притворяться, что ты тот, кем не являешься, только для того, чтобы оправдать эту бессмысленную вылазку. Всё это почти стало реальностью, но ускользнуло сквозь пальцы. Он сам вытеснил эту реальность из своей жизни. Свитер под его ладонями стал слишком реальным и чужим. Чужая тёплая ладонь скользнула под футболку, но что-то внутри сжалось, и Скара вдруг остановил руку. — Нет, — он приподнялся на локтях и слегка оттолкнул парня. — Я не могу, прости… — Что? Что-то случилось? — Всё в порядке. — Тебе плохо? — Нет, просто… — он сел на край кровати и закрыл лицо руками. — Я не хочу, мне… лучше уйти домой. Недоумевающий незнакомец отпустил его, провожая разочарованным взглядом. Но Скара больше не мог оставаться в этом состоянии забытья. Гадкое послевкусие не оставляло весь остаток вечера. По пути домой и дома его преследовал стыд. А вместе со стыдом были облегчение и решимость. Завтра он проснётся в собственной квартире под фантомный гул клубной музыки и звон в ушах. Тело будет ломить от похмелья, и он выслушает целую тонну критики собственного внутреннего голоса. Но этот голос больше никогда не будет звучать так, как звучал раньше. Этот голос звучал теперь не в одиночку. Когда суббота приблизилась к завершению и все последствия похмелья наконец сошли на нет, он собрался с силами и написал сообщение:

«Привет, Кадзуха. Прости, пожалуйста, что так долго не писал. Я знаю, что затянул с этим сообщением, но давай встретимся? Я очень хочу поговорить с тобой».