Дрожь и трепет

Рыжее дерево за широким окном поблекло и облезло, а сам класс укутался тёплым освещением ламп вместо солнечных лучей с улицы. С тех пор, как они со Скарой перестали ходить в этот класс вдвоём, прошло уже пару месяцев. Несколько первых недель семестра Кадзуха посещал арт-класс в одиночку. Наконец сегодня здесь было почти пусто. В глубине помещения Альбедо собирал со столов инструменты. Кадзуха подошёл к наставнику. — Здравствуйте. Я рисовал здесь один набросок в прошлом семестре и хотел узнать, он мог остаться в кабинете? — казалось, что прежняя работа поможет затронуть ту глубину переживаний, которой он прежде опасался достичь. — Да, он почти наверняка где-то тут, — молодой преподаватель повернулся к полкам, на которых аккуратно хранились работы студентов. — Вот, можешь поискать. Наставник оставил студента и продолжил прибирать аудиторию. Спустя всего минуту поисков набросок был найден. Кадзуха держал его в руках и теперь ещё более остро ощутил холод и ту боль, которая веяла от рисунка. — Нашёлся? — М? Да… Кадзуха оказался прав: нарисованный им берег действительно вызвал целую вереницу образов в памяти. Он вернулся к Альбедо и решился-таки спросить: — Знаете, я сейчас работаю над рассказом, и я помню: когда я пришёл сюда впервые, вы советовали сначала выразить идею или эмоции так, будто их никто не увидит. Но, честно сказать, даже когда я обещаю себе, что этот рассказ только для меня, всё равно очень сложно не сдерживать себя. Следующие слова встали поперёк горла. — Я очень хочу выразить одно чувство, но не могу. Хочу, чтобы оно покинуло меня, но мне кажется… Меня пугает, что оно… Наверное, я не хочу с ним сталкиваться. — сквозь лёгкость проступило волнение. Несколько секунд Альбедо хмуро глядел на лист в руках Кадзухи, и Кадзу засомневался, стоило ли обращаться с таким вопросом. Но молчание прервалось тёплой интонацией: — Такое бывает. Особенно с мыслями, которые хочется отпустить. Видимо, это не простое чувство? — предположил молодой наставник. Ответом послужили взгляд Кадзухи и кивок. — А почему ты думаешь, что, когда ты выразишь его, оно тебя покинет? — Я скорее надеюсь на это, — коротким смешком Кадзуха неумело прикрыл уязвимость. — А сейчас ты разве не сталкиваешься с этим чувством? — предположил Альбедо. — Сталкиваюсь… Кадзуха поднял взгляд так, как если бы заметил деталь, которую прежде не замечал. — Знаете, я попробую ещё раз. — Хорошо. И можешь обращаться на «ты», — улыбнулся наставник. — Тебе нужна помощь с этим? — Нет, я пока просто начну. — Что ж, если что, обращайся. Альбедо задвинул последний стул, а затем сел за стол ближе к окну и принялся рисовать. После стольких сомнений и одиночных стараний Кадзуха усмехнулся нерешительности, что сковывала его прежде. Он занял свободное место и стал задумчиво чиркать поверх старого эскиза, припоминая те эмоции персонажей, выражение которых казалось особенно сложным. Распечатанный рассказ с пометками, исправлениями преподавателя и Шарлотты уже лежал на краю стола. Взгляд забегал по строчкам. Кадзуха забылся в истории и вновь продолжил ткать повествование из образов, в свободной форме. Погрузиться в текст и оставаться при этом с собой — таков был сегодняшний замысел. «Не нужно творить осторожно. Может, то, что ты не можешь рассказать, нужно именно выдолбить из себя!» — напомнил он себе слова друга. «Если бы только я вновь заразился этой решимостью и силой» Кадзуха ещё раз глянул на рисунок, изображающий скалистый берег, и закрыл глаза. В руках вновь оказалась металлическая бита, но теперь вокруг море, скованное льдом. Он вооружён и готов нанести удар, но лёд исчез. Ныряя вглубь воспоминаний, встречая сопротивление воды в попытках испытать всё то же, что и тогда, он обнаружил себя прежнего: отчаявшегося человека, которому нечего терять. Кадзуха помнил как продрог и перестал что-либо ощущать кроме холода. Волны подхватывают и толкают. Одежда и тело отяжелели. Его снова вынесло на берег — бой проигран. Горький ком воды почти заставил задохнуться. Судорожно откашливаясь, он вдохнул воздух, по-особому сладкий и целительный. Отчего-то стало легче. Спина на холодной каменной глыбе, а под лопатками тепло. Тепло, нежданное и незаслуженное. Быть может, искомой кары не существует? Волнам не нужно возмездие. Вселенная не ждёт его смерти. Судорожный вздох помог очнуться в кабинете. Какой бы ни была правда, она всё равно навсегда останется внутри. Скрываться от неё не имеет смысла и более того — он к ней готов. Собирая кусочки текста, пересобирая абзацы вновь, Кадзуха просидел в арт-классе, пока не начало темнеть. Щёлкнул выключатель, и дополнительный белый свет с непривычки уколол взгляд. — Ну как, получается? — за спиной вдруг оказался Альбедо. — Да, вроде. Кадзуха обернулся лишь на секунду. Работа поглотила его полностью, и, пока в руках он перебирал исписанные листы с черновиками, сознание рождало всё больше идей и мыслей о том, как переплести уже существующие линии сюжета. «Пора закругляться», — в который раз напомнил он себе. Наставник отошёл. — Ох, давно тебя здесь не было! — удивился Альбедо вновь подошедшему студенту. Почти не покидая собственного рассказа, Кадзуха инстинктивно обернулся к дверям, ведь его внимание из грёз выхватил знакомый голос: — Кусанали советовала вернуться сюда. Но теперь без обязаловки, — голос был бодрым. Губы тронула знакомая ухмылка, а в голубых глазах читалась знакомая усталость. Скара сделал шаг в аудиторию и застыл. Кадзуха улыбнулся ему, а в груди резко стало тесно от волнения и тоски. Под лопатками, под рёбрами, за шеей, там, где раньше уже касались любимые мозолистые пальцы, растеклось тепло. Быть может, кроме берега, где покоится прошлое, есть непозволительно большое и всё ещё желанное будущее? Пока Кадзуха вглядывался в черты, по которым порой очень скучал, Скара опомнился и занял стол рядом. — Не знал, что ты здесь.

***

Очередная неделя подошла к концу. Как только стали известны результаты первого отборочного этапа, Фарузан отправила положение второго тура. Информация была самая обыкновенная, Скара тысячи раз читал подобные файлы. Но на этот раз победа была ему необходима. С того дня Скарамучча вновь приступил к репетициям с особо въедливой дотошностью. Лакированный кончик смычка успевал лишь мелькать, словно росчерк молнии рядом с лицом. В каждое движение закрадывались ярость и стремление выдать лучшее, на что он способен. В беспамятстве и одержимости он слышал лишь бесконечное недовольство сухим бесцветным басом. «Ты уже доволен результатом?» «Если хочешь быть посредственностью, можешь идти. Но я думал, ты участвуешь, чтобы победить». В условиях конкурса, которые он прочитал, имя Дотторе значилось в списке судей. Теперь Итэр и отчисление затерялись за внутренним шумом, который одолел Скару с тех пор, как он получил известие. Ему всё вспоминалось то триумфальное выступление, на котором его окрестили вундеркиндом. После которого его покинуло нечто другое, очень важное. Скарамучча отторг в себе всё человеческое, чтобы филигранно синхронизировать скольжение смычка и переходы в огромных интервалах. Он добился не просто хорошего, но безупречного результата. И теперь, глядя сквозь тяжёлые веки на толпу, цепляясь за отдельные пары пустых, безучастных глаз, направленных на него, он думал: способны ли они заметить разницу между этой игрой и посредственностью? Важны ли для них детали? А даже если да, отчего же люди тяготеют к искусству на грани с адом и наваждением? Неужели нужно полностью исчерпывать всего себя каждый раз, чтобы тобой восхищались? Неужели лишь когда ты становишься себе отвратителен, до безобразия идеален и выхолощен, это становится достойно одобрения? Именно такой музыка становилась рядом с Дотторе, и теперь требовалось немалое усилие, чтобы остановить себя. Момент победы никогда не длится долго. Как и тот момент, когда буквально каждый пророчит тебе блестящее будущее, а потом ты постепенно становишься таким же, как остальные. Может быть, он действительно мог держать эту планку только под давлением? Где-то в бесконечных повторах Скара терял суть музыки, которую играл, за которую хотелось ухватиться, но не получалось. В начале учебного года это почти неуловимое чувство посетило его. Он не понимал до конца механизма, но знал: вот оно. Вот именно так может звучать скрипка. Так она должна звучать. И именно так он может чувствовать себя играя. На их первых репетициях с Кадзухой, в арт-классе, в их аудитории, по дороге домой — это чувство всегда находило внезапно и ощущалось как совпадение неуловимо сложного штриха с идеальной фразировкой, в которые попадаешь случайно и тратишь часы на попытки это повторить. Иногда похожее откровение посещало в кабинете Нахиды или дома с Тиори. Хрупкое чувство было так близко, но теперь распробовать его казалось невозможным. Мысли о выступлении возвращали в реальность, где в каждой ноте звучала примесь сомнений и страха. Скара прогонял их яростью. От интенсивности движений казалось, что вот-вот лопнет струна. Фарузан пришлось повысить голос, чтобы он наконец услышал её. — Так, стоп, стоп, стой же! Ты слышишь меня? — Простите… — только теперь, когда тело немного расслабилось, он наконец ощутил, как от шеи до предплечья всё тянет от напряжения. — Что в тебя вселилось? Ты искалечишь инструмент и самого себя заодно. Когда я говорила о динамике, я не это имела в виду. — Я могу с начала. — Нет, — категорично отрезала профессор. — Сейчас тебе нужно остыть и отдохнуть. Не нужно повторять ничего. Я бы даже попросила тебя, наоборот, забыть пока об этом произведении и взять те две части концерта. Но это уже в понедельник. — Хорошо, — сухо ответил парень, но внутри всё спорило с требованием прекратить репетицию. «Ещё пару раз, и у меня бы получилось», — злился он. В поисках «того самого звучания» Скара возвращался в большой музыкальный зал, но теперь, когда рядом не было Кадзухи, попытки нащупать то самое звучание оказались тщетными. Издевательский оскал Дотторе стал преследовать его всюду, но теперь он хотя бы пытался оспорить его критику в своей голове. И задача наверняка облегчилась бы, если бы рядом был друг. Хотя Кадзуха прав: сейчас важно обратиться к самому себе и понять, зачем каждый из них оказался в Академии. Но отчего-то вместо ответа к концу каждой репетиции Скара оставался наедине с опустошением.

***

В самом начале семестра он избегал разговоров с Нахидой, оправдываясь репетициями и отмазками вроде воображаемой простуды, но теперь ноги сами привели к ней. Вот уж чего он никак не мог ожидать от себя, так это того, что будет выжидать Кусанали у её кабинета по своей воле. Она сразу же заметила его волнение. Скара попросил разрешения встать и принялся шагать взад-вперёд по помещению. — Никогда не знаю, с чего начать… — бормотал он под нос. — Можешь начать с того, что беспокоит прямо сейчас. Тебя ведь что-то беспокоит? — В последнее время я постоянно нервничаю, — он озвучил первое, что пришло на ум, стараясь не глядеть на неё. Стыд всё равно не отступал. — Я очень боюсь ошибаться при других. У меня тряслись руки на конкурсе. Я еле справился со стрессом. Но сказать я хотел о том, что было ещё до выступления: я поссорился с друзьями, и в голове начался такой бардак, даже не знаю, как описать его. Просто постоянно вспоминал… — голос сел, пришлось сделать глубокий вдох. — Вспоминал разные моменты. Скара вдруг понял: в последний раз, когда он был в этом кабинете, ему во всех тёмных углах мерещилось бледное колыхание и шелест. Теперь же он старался избегать излишне пристального взгляда по сторонам. — Хочешь о них рассказать? — Не уверен, — произнёс он на выдохе. — Да и сейчас важно другое. — голос снова дрогнул, и он, не рассчитав с размахом, плюхнулся в кресло. — Знаете, мы ведь с вами впервые встретились из-за того, что я вышел из себя. Я тогда злился на того парня, Итэра… на самом деле я даже не так уж ненавижу его. Но до сих пор пытаюсь мысленно доказать себе, что я лучше него. — Скара сжал подлокотники кресла так, будто боялся быть поглощённым мягкостью сиденья. — Мне кажется, без конкуренции и критики я не чувствую мотивации, во мне угасает всё: весь огонь, вся любовь к скрипке, хоть я и ненавижу это чувство. Итэр постоянно провоцировал, а я легко поддался. И конкуренции, и его высокомерным комментариям, но потом… Потребовалось несколько секунд собраться с мыслями. — Один человек помог мне увидеть другую часть музыки. Другую часть меня, которая может исполнять все те же композиции совсем иначе. Но прежнее желание доказывать настолько сильно давило, что я по привычке снова конкурировал со всеми вокруг. После ссоры с друзьями я устал, и мне захотелось попробовать делать всё иначе. Я постепенно вернул друзей, но теперь снова начинается этот цикл… — он закрыл лицо руками. Все произнесённое казалось несвязным. Несколько секунд тишины отрезвили его, и теперь уже тише и медленнее он продолжил: — …Недавно я задумался, зачем я вообще поступил сюда? Почему занимаюсь скрипкой? Что бы я делал без этого? Я очень хочу заниматься чем-то, но не для того, чтобы доказать остальным, что я лучший. Наверное, это желание во мне пробудили те друзья. Сам бы я никогда не задумался о многих вещах, хотя раньше казалось… «Настоящему музыканту незачем тратить время на лишние занятия и лишних людей», — раздался эхом чужой голос внутри. Голос, который выжигал всё светлое из груди. Кусанали вырвала его из размышлений: — Раньше ты думал?.. — до него не сразу дошло, что он оборвал свой монолог на половине мысли. — Раньше я думал, что сам могу со всем справляться, — задумчиво закончил Скара. — Рада слышать, что у тебя появились друзья, которые помогают узнавать себя лучше. Но ты сказал, что на тебя это давило. — Так и сказал? — собственные слова показались незнакомыми. — Наверное… Мне казалось, что мы сближаемся слишком быстро. — Хочешь поделиться этим? — Да там нечем делиться… Перед выступлением я перенервничал. Друзья хотели помочь, но попали под горячую руку. Теперь, когда я всё исправил, кажется, что опять сделаю хуже и оттолкну их. — Почему ты так думаешь? Он уже обдумывал ответ на этот вопрос. Ответ маскировал себя и ускользал, но Скара вдруг произнёс: — Потому что я постоянно отталкиваю всех. Не только окружающих… себя тоже, — неуверенно добавил Скара. — Я до последнего откладывал то, что больше всего хотел сделать. Я даже не могу признаться, чего я на самом деле хочу. И я не привык быть таким же открытым, как другие. Мне кажется, я не умею подпускать людей, и есть что-то такое в близком общении, что мне просто не знакомо. Не было такого в моей жизни. Вдруг в груди, на месте того тепла, которое он впервые испытал с Нивой, вакуумом сдавило пустоты, те оставленные им давным-давно, некогда светлые, пронизанные теплом части. Они болели сильнее прежнего. Скара не поднимал взгляда, ведь тогда Нахида разоблачит запертую внутри боль. — Мне очень жаль это слышать, — мягко звучал голос Кусанали. — Но ведь можно восполнить этот опыт сейчас. Разве ты бы не хотел? Наконец он поднял взгляд. — Хотел бы. Но что, если тот, другой человек не захочет больше сближаться? — Ты узнаешь, если сделаешь шаг. — Я сделал шаг, но мне постоянно страшно всё испортить и отдалить его от себя. Кажется, он больше не хочет общаться как раньше, возможно, уже не из-за меня, а по другой причине… — в руках откуда-то взялась книжка, которую он видел на столе. — Хотя, наверное, я преувеличиваю, — небрежно добавил он. — Не обращайте внимания. — Если шаг уже сделан, дай другу немного времени. И себе заодно. Ты сам говоришь, что слишком быстрое сближение давит. Во время этой паузы ты разглядишь как следует, что чувствуешь, а друг, возможно, успеет заскучать. «Ждать? Неужели это единственный вариант?» Предложенное решение, как обычно, разочаровывало очевидностью. Кусанали стала расспрашивать о каникулах, о том, как прошёл конкурс, и в конце почему-то казалась довольной, а сам Скара подуспокоился и застыл, глядя на часы, не решаясь озвучить то, что крутилось в голове уже давно. — Знаете, я хотел бы обсудить с вами кое-что, но в универе мне мерещится, что меня кто угодно может услышать, поэтому… хотел спросить, можно ли встретиться не в академии? — просьба казалась навязчивой и наглой, но он озвучил её экспромтом. Стыд настиг лишь теперь. Кусанали не удивилась просьбе. Она заглянула в телефон и отыскала свободный час в расписании. Когда они договорились о встрече, Скара стал сомневаться в своём решении, но Нахида словно услышала его мысли: — Если тебе сложно об этом говорить, возможно, будет легче, если ты немного подготовишься. Можешь выразить эти мысли на арт-терапии или попробовать дома, в привычной обстановке, наедине с собой. И потом мы можем обсудить это. Можно написать письмо обидчику или добрые слова старому другу. Если так проще, попробуй начать с этого. Все это звучало очаровательно в теории, но на деле казалось ужасно неловким и излишне сентиментальным. — А я могу ничего не выдумывать и буквально описать то, что вспоминается? — Конечно, опиши все события прямо так, как получается. Записывай всё, что приходит на ум. Если переживаешь, что тебе придётся делиться этим со мной, я не буду принуждать к откровенности. Можешь оставить некоторые мысли только для себя и делиться по желанию. Прежде чем он ушёл, Нахида решила озвучить ещё одну мысль: — А ещё, знаешь, мне кажется, и вправду хорошо, что ты задумался над тем, зачем тебе скрипка. Попробуй вспомнить, когда ты чувствовал удовольствие, играя на ней. Ещё до поступления. Наверняка ведь был такой момент, из-за которого ты почувствовал, что любишь это занятие? Не забывай, что можешь пользоваться разными инструментами творчества. Эта просьба Нахиды стала чем-то вроде пищи для размышлений до следующих встреч. «Да уж, даже не знаю, были ли такие моменты». Всё, что было до средней школы, теперь казалось чужим воспоминанием. Слишком светлым, чтобы быть настоящим.

***

Каждый день после репетиций Скара понимал, что дома найдёт тысячу отмазок, а потому решил попробовать записать то, что не успел сказать при встрече с Кусанали, в арт-классе. Альбедо встретил его неожиданно приветливо. Класс был почти пуст, но за тем же столиком, где он обычно работал в прошлом семестре, сидел Кадзуха. Скара не уставал поражаться тому, как даже после тяжелейшего дня трепет при виде белой макушки одерживал верх над любым оцепенением. Сколько бы времени они ни виделись, как бы сильно он ни выдыхался. Глупо ли надеяться, что Кадзуха хотел застать его в арт-классе? Глупо, ведь если бы хотел, он бы написал как раньше. — Не знал, что ты здесь. — Да… Извини, что не позвал. Хотел хорошенько поработать. Ну и… — Ничего, мне тоже в одиночестве лучше думается. — Скара отвернулся, достал тетрадь, но мысли о встрече с Кусанали его покинули. Обернувшись на друга, он заметил на себе точно такой же короткий неловкий взгляд. — Как успехи? — Скара указал карандашом на стопки бумаг, которыми был окружён Кадзуха. — Уже неплохо. Но ещё есть над чем поработать. — Когда есть над чем работать, это тоже результат. Только промежуточный, — встрял Альбедо. — В следующий раз начать будет уже немного легче, — с теплом приободрил он Кадзуху. — Даа. Но теперь мне, наверное, пора закругляться. — аккуратные маленькие стопки тут же полезли в папку, а затем и в сумку. Наблюдая за сборами, Скара заранее скучал, ведь теперь их встречи были редкими и почти всегда такими же случайными. Пришлось заставить себя не следить взглядом за тем, как друг собирает вещи. Уже за спиной он услышал, как Кадзуха вновь обратился к нему: — А как твои успехи? Репетиции и всё такое. — Пойдёт. Фарузан ругает, что звучание слишком интенсивное. — Так это разве не твоя изюминка? — из этой тихой усмешки Скара выкроил для себя то тепло, по которому скучал. — Ха, если бы ты это слышал. Думаю, Фарузан права, и такое комиссии пришлось бы не по вкусу. Кадзуха накинул плащ, и вот теперь всё, что ему останется, лишь попрощаться и выйти за дверь. Скара прикусил губу и замер как перед прыжком: — Может, как-нибудь встретимся? Ты ведь вроде снова репетируешь и выступаешь с ребятами в «Лютесе»? — Да, — Я могу прийти к вам? Послушать, поддержать. Вместе с Тиори, — суетливо добавил Скара. — Конечно. — Тогда… — Я напишу, как будет следующее выступление. — Договорились. Друзья улыбнулись друг другу и попрощались. Скара снова повернулся к своей тетрадке и, заметив любопытный взгляд наставника, тут же согнал улыбку с лица. — Ээм… В последний раз Кусанали сказала, что возможно, мне будет проще, если я буду заранее выписывать то, что хочу рассказать, но, честно говоря, я даже не знаю, с чего начать и как подступиться. Мне... как-то стрёмно. Альбедо улыбнулся, будто услышал знакомую ситуацию. Они немного обсудили задание, и Скара приступил. Он глядел на пустую парту, за которой сидел Кадзуха, и почему-то становилось чуть легче. Будто это место всё ещё хранило его присутствие. После получаса работы Скара записал то, что он обсуждал с Нахидой, чтобы не забыть. На остальное сил не хватило. Уже перед выходными, дома, он вновь вспомнил о дурацких записях. Просто выписать мысли — что может быть проще? Но ни одна мысль не лезла в голову. Он разглядывал комнату, отвлекался на серые занавески, на пыль в дальнем углу, на слишком яркий свет от откоса. Взгляд упал на коробку с хламом из маминого дома, который он зачем-то привёз с собой в Фонтейн. Помимо документов, в коробке не было почти ничего необходимого. Но выбросить все эти мелочи не поднималась рука. Скара помнил, что на дне коробки есть небольшой кусочек прошлого — записка с его именем. Вот он, самый подходящий момент обратиться к ней. Он достал посеревший, сложенный вчетверо лист и положил перед собой. Всего лишь лист бумаги, а в нём послание. Разве можно одновременно хотеть и отказываться знать, что внутри? Глупости. Для того чтобы поговорить с Нахидой о прошлом, совершенно не обязательно проделывать эту чисто символическую формальность. Скара убрал и тетрадь и лист обратно в коробку. И когда ночью тяжёлая голова опустилась на подушку, воспоминания сами нашли его. Некоторые коробки не нужно пытаться запереть. Ведь память всё равно найдёт щель.