Дрожь и трепет

Они дожидались Шарлотту в парке рядом с главным корпусом. Сидя на лавочке, грели спины под весенним солнышком. Венти жаловался на расписание, на занятость Сяо, а потом заговорил о репетициях, которые стали для него отдушиной. Они обсудили последнее выступление и прикинули, с какими заведениями можно договориться до начала лета. Заметив, как Кадзуха постоянно поглядывает на телефон, он улыбнулся: — Слушай, а когда ты собирался рассказать, что у тебя краш на того парня из оркестра, которого ты к нам привёл? Удивление длилось буквально секунду, ведь Кадзуха знал: хоть от Венти такого и не ожидаешь, он довольно наблюдателен. Так что смысла отпираться нет. — Скара мне и правда нравится, но рассказывать особо нечего, — безобидно пожал он плечами. Венти заулыбался ещё шире, закрываясь ладонью от солнца. — Да? Мне показалось, между вами что-то взаимное. — Может быть. — Тогда чего ж ты ждёшь? — недоумевал Венти. — Вообще-то, честно говоря… Я узнал, что нравлюсь ему ещё в прошлом семестре, но он сказал, что не хочет отношений. Мы остались друзьями, но всё было немного напряжённо. Сейчас уже наладилось, но, честно говоря, я стараюсь сосредоточиться на своей жизни и учёбе. Мне кажется, если я начну проявлять инициативу, он может снова начать отдаляться. — Так странно… Там, на крыше, мне показалось, он к тебе тянется. — Скара немного закрытый. Остаётся только догадываться, что он чувствует. Хотя в последнее время… — Кадзуха вновь глянул на телефон в руках. — Ну-ка, ну-ка? — Венти повернулся всем телом, усаживаясь на скамейке по-турецки лицом к другу. — Ну знаешь, это всё мелочи, — улыбнулся Кадзу, с упоением припоминая каждую мелочь. — Он стал чаще писать… и мы видимся иногда. А ещё раньше болтал в основном я, а теперь и он чем-то делится, и ещё… он вроде пытается быть со мной более открытым, милым. — Мечтательный голос притих, а губы растянулись в робкой улыбке. Венти же светился умилением всё больше с каждой секундой, что смущало ещё сильнее. Кадзуха продолжил настороженно: — Потом я вспоминаю, что в прошлый раз поначалу тоже всё было хорошо. Может, я придумываю и с тех пор ничего толком не поменялось? Ещё мне кажется… ему нравится, как всё устроено сейчас. — Кадзуха перевёл дыхание и нехотя добавил: — И, наверное, мне тоже. Взгляд Венти завис в одной точке. — Почему ты не сказал мне раньше? Я бы помог тебе, как ты помог мне с Сяо. Может, всё сложилось бы иначе. Кадзуха пожал плечами. — Думаю, это бы вряд ли помогло, — он припомнил Тиори и реакцию Скары на её помощь. — Но ты всё равно можешь на меня рассчитывать. Венти похлопал Кадзуху по плечу, и они продолжили сидеть в тишине некоторое время. — Венти, не говори никому то, что я тебе сказал, ладно? — Угу, — согласился сосед и притих. Кадзу хватило секунды, чтобы понять: — Ты наверняка расскажешь? — Только Хутао, — сразу же виновато признался сосед. Они сошлись на этом и продолжили ждать подругу. В этот момент Кадзуха написал сообщение Шарлотте, и они отправились в библиотеку. Девушка появилась в дверях читательского зала почти сразу, как только парни сели за стол. Она встретила Кадзуху широкой довольной улыбкой, и её походка выдавала нетерпение от той новости, которую она несла: — Угадай что! — Шарлотта схватила за плечи друга и даже забыла сбавить тон, за что получила строгое «Ш-ш-ш!» от библиотекарши. Заинтригованный Кадзуха смотрел на подругу с улыбкой. — Ладно, давай присядем, — пробормотала Шарлотта, устраиваясь за соседним столом. — Короче, смотри! — она обернула к нему телефон, на экране которого была куча цифр. Парень покачал головой, не понимая, какой вывод он должен сделать. — Всё это — люди, которые прочитали твою работу! Кадзуха вгляделся в экран. — Чего? — почти испуганно прошептал он. — Да! Мне кажется, это один из самых популярных постов на странице факультета за последнее время. — Давайте пойдём в другое место? — Венти покосился на библиотекаршу, сжимающую в руках увесистую антологию средневековой литературы. Женщина выглядела очень недовольной. — Может… это ошибка? — от изумления Кадзуха пропустил мимо ушей настороженность соседа. — Прекращай! Работа-то хорошая. Я даже думаю, тебе нужно отправить её на конкурс издательства «Паровая птица». Он уже совсем скоро, но ты успеешь. — А перваши в таком разве участвуют? — осторожно поинтересовался Кадзуха. — Шутишь? Я уже со школы во всём участвую. И тебе тоже нужно! Пора заявить о себе. Издательства чуть больше доверяют авторам, у которых уже есть хотя бы какая-то известность, а это издательство как раз опубликует самые заметные работы. Иногда они берут к себе ребят на стажировку. Не станешь печататься, так хоть увидишь внутреннюю кухню. Кадзухе становилось всё неуютнее от этого напутствия. Тем временем Шарлотта вернула другу его флешку со всеми проектами и текстами. Троица всё же покинула библиотеку после очередного замечания. — Кадзуха, я понимаю, я тоже когда-то волновалась, стремалась, но я тебя уверяю: это просто конкурс. Попробуй. Чем раньше ты начнёшь участвовать, тем раньше профессора академии и авторы узнают о тебе. — Венти энергично кивал на каждое предложение, шагая чуть впереди. — Даже если ты не возьмёшь призовое место, ты засветишься, в следующий раз тебя уже будут помнить. Ты смело можешь отправить парочку самых хороших работ. Особенно те новые. Заметив уже надвигающееся возражение Кадзухи, девушка добавила: — Они, конечно, ещё немного неровные, но ты можешь до конца недели подкорректировать и отправлять прямо так. — Я писал их просто, чтобы разогнаться. Писал первое, что приходило на ум. Подруга нашла, что ответить и на это: — Значит, тебе нужно делать так почаще, выдавать первое, что приходит на ум. Если хочешь хотя бы просто пройти на конкурс, нужно, чтобы твою работу заметили. Старые рассказы хоть и хороши, но в них ты слишком осторожен. А тут, в новых, есть что-то необычное, сюрреалистичное, какой-то необработанный нерв. — Кстати, я тоже участвую, — вклинился Венти. — И причём я не тратил так много времени на подготовку и всё такое. Тебе уж точно можно не переживать! Шарлотта получила какое-то сообщение и поспешила попрощаться с ребятами, перед уходом окатывая друга последними уверениями в его готовности. Кадзуха взял свою папку, и они вместе с Венти направились к выходу. Пока они шли домой, в Кадзу крепла уверенность: «Шарлотта права, не стоит переживать. Даже если не пройду, это ведь просто опыт». Дома он честно отобрал три самых любимых рассказа, среди которых был и важный для него текст. Тут же он увидел сообщение от Ху Тао: тот самый пост с официальной странички факультета с подписью: «Ееее! Горжусь тобой, дружище! Дальше большеее!» Кадзуху укололо чувство несправедливости. Чувство, будто он мошенник, который не заслужил поздравлений. Работа бок о бок с Венти облегчила волнение. До позднего вечера в квартире горел свет и кипела работа.

***

Вся следующая неделя была заполнена тщательной полировкой текстов перед конкурсом и встречами, которых Кадзуха начинал ждать с самого первого сообщения, полученного утром. Как правило, они договаривались встретиться во время большого перерыва или после пар в главном корпусе — на нейтральной территории. Но сегодня Скара пришёл в то крыло, где находился факультет Кадзухи. Он стоял в конце коридора и разглядывал на стене фотографии известных писателей с краткими выжимками из биографий и цитатами из их произведений. Кадзуха подкрался сзади и произнёс, уже стоя меньше чем в метре: — Нашёл что-нибудь интересное? — Ха? — друг совсем не испугался. Задумчивый взгляд вернулся к стене. — Да просто засмотрелся, пока ждал… — видимо, пребывая в своих мыслях, Скара стал рассуждать: — Как все эти люди осмелились поделиться своими мыслями, чувствами, опытом, написать из этого целую книгу, ещё и такую, чтобы она была интересна тысячам? — Далеко не всё, что они писали, происходило наяву, — друзья зашагали по коридору в сторону лестницы. — Например, тот писатель, которого ты разглядывал, — фантаст. — Да, но вот, кстати, как этот парень выдумал целый мир? Что его натолкнуло? — Возможно, произведения других писателей, удивительные факты, исследования учёных, собственное воображение и жизнь… На самом деле есть много таких явлений, из которых можно черпать вдохновение. Уже спускаясь по лестнице, Скара замедлил шаг и глянул на собеседника, будто мелькнула мысль, которую он отчего-то прогнал, и зашагал дальше. — А почему ты вдруг заинтересовался? Парень пожал плечами. — Мне иногда бывает интересно, что ты там пишешь и как у тебя это выходит. Но ты не делишься, — взгляд, в котором мелькнула игривая обида, ненавязчиво коснулся Кадзухи. — Когда я допишу последние работы, покажу. — Раньше показывал спокойно даже черновики. — Раньше мои работы были более отстранёнными. И написаны были так себе. На первом этаже они стали протискиваться через толпы и очереди к турникету. — А теперь, когда они стали лучше, ты стесняешься? Если что, я не настаиваю, просто не понимаю логики. — Наверное, они стали более личными. В тесноте Кадзуха машинально положил ладони на плечи Скары, как привык делать, пробираясь к выходу вслед за Венти. Друг растерянно замер, а его плечи в руках окаменели. Собственная раскрепощённость застала врасплох и Кадзуху. Коснувшись взглядом тонкой шеи, он отнял руки лишь через секунду, ощущая в ладонях жар. Как только толпа и турникет остались позади, оба слегка притихли, забыв, о чём шла речь. Скара остановился, нерешительно глядя по сторонам. — Эм… куда теперь? Не хочешь поужинать? Кадзуха думал всего секунду, и за эту секунду друг отчего-то разволновался. — Я имел в виду поесть… А то я забыл покушать днём. Я имел в виду просто перекусить вместе. В рассеянности Кадзу не успел сообразить, что ответить, тем временем Скара продолжал суетиться: — Хотя и другой вариант я не отметаю, просто я имел в виду не то… Ты, наверное, даже не подумал об этом? — добавил наконец он, заметив очередное замешательство Кадзухи. Наконец спутник выдал неловкий смешок. — Подумал о чём, Скар? Тот отвернулся и быстро зашагал впереди. — Не смотри на меня. — Честно говоря, я даже не успел понять, что ты сказал. — Давай просто покушаем уже. Они дошли до закусочной неподалёку, заняли свободный столик у окна, и, как только взгляды пересеклись, в глазах Кадзухи загорелся огонёк. — Не говори ничего, — голос дрогнул от подавленной улыбки. Сам Скара скрылся за картонкой с меню. Они поели почти в тишине, лишь иногда невзначай поднимая будничные темы. А когда пришла пора идти домой, Скара повеселел. — Ну давай провожу тебя теперь, что ли? Дорога до дома была самой тихой за всё время. Оказавшись дома, Кадзуха рухнул на кровать и закрыл горячее лицо холодной подушкой, думая о том, как в такой волнительной и нелепой близости они умудряются оставаться друзьями. После сегодняшнего вечера ему всё труднее было верить в собственные сомнения. Следующие пару дней видеться не получалось из-за занятости. Хотя только ли из-за неё? После наступления выходных оба решили посвятить себя учёбе, подготовке к конкурсам, но сообщениями перекидывались даже ещё чаще, чем раньше. Работа, которую дописывал Кадзуха, становилась всё более зрелой и честной, и чем больше он замечал это, тем меньше хотелось кому-либо её показывать.

***

Всего пара дней до окончания приема заявок на конкурс. Кадзуха ждал своей очереди, чтобы получить консультацию у профессора по «Современной малой прозе», и волнение подстегивало больше, чем когда-либо. Стоя в коридоре, дожидаясь, пока профессор освободится, Кадзуха переписывался со Скарой. С: Главное, помни, почему тебе нравилась работа. Ты сам сказал: на этот раз получилось хорошо. К: Постараюсь. Но теперь я не уверен, что получилось прям хорошо, хах. С: Да ты зря так паришься. Ты сделал все, что от тебя требовалось. С: Я бы аргументировал подробнее, если бы ты показал эти свои рассказы :р К: ))))) Сегодня покажу. Так уж и быть. К: Может, встретимся? У меня сейчас консультация, после нее одна лекция — и все. Ты когда освободишься? Из аудитории послышался голос. Кадзуха убрал телефон и заглянул в дверь — студент, который был перед ним, кажется, уже вот-вот уйдет. Пока он ждал консультации, начал сомневаться в необходимости участвовать в конкурсе. Вдруг Этьен найдет то, что Кадзуха в упор не видел своим замыленным неопытным взглядом? Прием заявок закрывается уже завтра, и решение необходимо принять сейчас. Не последний ведь конкурс? Строгий голос прервал размышления. — Так, кто там дальше? Кадзуха вошел в аудиторию и вкратце напомнил преподавателю о причине, по которой просил встречи. — Вы и правда хотите участвовать? — профессор Этьен поднял взгляд поверх сползающих с тонкого носа очков. Затем он стал листать распечатанный текст. Взгляд преподавателя прояснился, будто он уже что-то понял. — Мне кажется, это станет хорошей возможностью для будущего, — осторожно произнес Кадзуха. — Что ж, прагматично. Профессор Этьен продолжил листать распечатанный текст, теперь чуть быстрее. — Думаете, мне не стоит участвовать? — не сдержался Кадзуха. — Ну что вы, мне кажется, вы с этой работой можете даже занять призовое место. — Правда? — Конечно. Я почти уверен в этом. — Спасибо. — Кадзуха вложил всю признательность в изумленный голос. — Я и не знал, что вам понравился рассказ. — О, я не сказал, что он мне понравился, я лишь думаю, что он обязательно победит. Кадзуха непонимающе смотрел на профессора, и тот вздохнул. — Подобные работы во все времена пользовались популярностью и признанием. Вас ждет коммерческий успех, это явно. Но стоит понимать, что большие тиражи и популярность часто идут вразрез с настоящим творчеством. — В тоне едва сквозила небрежность. — Тут вы будто пытаетесь «продать сентиментальную драму» в такой… причудливой форме. Что, в целом, хороший ход, — Этьен приподнял распечатанный текст и отбросил к рукам студента. — Но понимаете, романы могут быть глубже сантиментов и выше всяких там модернистских приемов. Зато подобные решения хорошо проходят на конкурсах. — завершил он, уверенный в своих наблюдениях. Кадзуха взял распечатанную рукопись в смятении, с подступающим чувством раскаяния. — Ну а если мне важен не успех, не тираж и не конкурс? Если я хочу однажды написать нечто настоящее? Стоящий рассказ, а затем и роман? — Люди приходят сюда либо за признанием, либо за истинным творчеством. Последние плохо кончают. — Голос стал бескомпромиссно холоден. Преподаватель серьезно задумался и продолжил: — Признайтесь себе честно, чего хотите больше. И не стоит стесняться, если признания. Настоящая литература беспощадна к самозванцам. Кадзуха глядел сквозь папку со своим именем, словно на источник разоблачения. Стараясь сгладить собственные слова, Этьен продолжил: — Сантименты — это вовсе не плохо, но сентиментальный текст не значит искренний. Сейчас купить читателя эмоцией легко, но завтра вас никто не вспомнит, если то, что вы пишете, не подлинно. В ответ — тишина. — Неужели я вас обидел? Я лишь хотел быть честен с вами, Каэдэхара. Не принимайте мои слова близко к сердцу. Мне кажется, быть успешным автором неплохо. Вам не стоит отбрасывать этот вариант. — Нет, я просто задумался… Вы правы, это неплохо, — слова звучали на автомате. Кадзуха бросил папку в рюкзак, попрощался с профессором и покинул кабинет. В последний раз он чувствовал себя так же гадко после злосчастной репетиции в оркестре. Вновь нестерпимо хочется сбежать — он идет мимо лекционной аудитории, не в силах вынести напоминание о правде, которая была известна только ему. Телефон разрывался от уведомлений. Он видел сообщения на экране: «Кто-нибудь дозвонился до Кадзухи? Все преподаватели его ищут». «Кадзуха, осталось совсем немного, просто сдай экзамен как сможешь, в любом случае все понимают твое положение». Вот именно, что не понимают. В голове не укладывалось: как маленькое пятнышко на коже, превратившись в кляксу, может затем разрушить все тело? Жизнь и энергичность отца угасали прямо на глазах. И в ладонях Кадзухи навсегда останется память об отцовской ладони, слабеющей до тремора. Даже он сам не понимал, почему выступление, такое же, как десятки других в его жизни, стало непосильным. Почему вдруг всё стало непосильным и потеряло смысл. Отец теперь почти не двигался. Его передергивало от озноба, кожа, обвисшая на костях, блеклая, полупрозрачная, как воск, лоснилась от испарины. В глазах нет признаков прежней жизненной силы. Всё, что занимало его теперь, всё, на что хватало сил — пережить боль. И нельзя терять настрой на выздоровление. В момент беспросветного угасания надежда, бессмысленная и наивная, — единственное, что не позволяло развалиться. Ближе к дню, когда отца не стало, ему чуть полегчало. Обманчивое чувство радости слегка расслабило обоих. Отец даже поел и немного говорил. Впервые за долгое время у них состоялся содержательный диалог. — Прости, что не пришел на экзамен. Я так хотел поддержать тебя. — Пап, ну как ты можешь извиняться… — Хорошо, что они дали тебе возможность пересдать. Ты теперь выпускник. Нужно отпраздновать. Я сейчас не лучшая компания, но тебе нужно хотя бы встретиться с друзьями. — Да ну, пустяки. — Может, кажется, что это пустяки, но не забывай заниматься пустяками… — в глазах Кагехару мельком блеснула грусть, но он тут же улыбнулся. «Когда меня не станет», — догадался Кадзуха о словах, которые не прозвучали вслух. Он кивнул. — Ну и чего ты так притих? Как прошел экзамен? — …Хорошо. Кадзуха не мог понять, почему сказал это. Произнес на одном дыхании и слабо улыбнулся, пока память требовала справедливости. Отец вглядывался в выражение лица Кадзухи и вдруг произнес: — Я уверен, ты зря переживаешь. И откуда в нем были силы даже в такой момент оказывать поддержку? — Никогда не забывай, я очень горжусь тобой. Рука подвинулась к краю кровати. Кадзуха взял ее и почувствовал, как она слабо сжалась, а губы растянулись в усталой улыбке. Кадзухе не хватило сил на тщательную подготовку. Не хватило сил показаться на выпускном, на торжественном вручении аттестатов. Вынести еще хоть одну встречу с кем-либо из «внешнего мира». Учителя наверняка лишь из лояльности к прежней успеваемости и его семье не стали портить оценки, ведь сам Кадзуха был уверен в плохих результатах. А на экзамен по фортепиано он так и не пришел. В моменты, когда люди говорили с ним о его горе, собственная бесчувственность пугала. Словно во всё тело влили огромную дозу анальгетика, и каждая клеточка ощущается инородной. Судорогу в груди сменила пустота, и, как ни странно… «Нет». Он был готов к горю, боли, злости, да к чему угодно, но не к этому чувству. После годов лечения неужели он… рад, что теперь свободен? Рад, что никто не раскроет его маленькую трусливую ложь перед отцом? — Я не заслуживаю этого… — прошептал он, глядя на экран телефона. Всплыло еще одно сообщение, от которого Кадзуха хотел убежать, но отчаянно нуждался в нем. «Во сколько точно ты освободишься? Я уже выхожу».

***

В этот день занятия закончились рано, а погода была отвратительная, и, оказавшись дома, Скара устроился на диване. С ноутбуком на животе, укутанный в плед, он вполуха слушал какой-то подкаст, постоянно отвлекаясь на мысли о последней встрече с Нахидой. К Тиори пришла Шарлотта. Они болтали на кухне, и Скара подслушал от Шарлотты, что рассказ Кадзухи опубликовали в официальном сообществе их факультета. Он тут же присоединился к их чаепитию, но лишь для того, чтобы девушки поделились с ним подробностями. Глядя на экран, который обратила к нему Шарлотта, Скара покачал головой: «И он еще переживал!» Переполняясь гордостью за друга, он тут же написал ему: «Да ты теперь знаменитость? Очень здорово, я рад за тебя». «Но как встретимся, я тебе выскажу за то, что не похвастался». Несколько секунд следующее сообщение висело на экране, и он не решался его отправить. Короткое касание — дело сделано. «Во сколько точно ты освободишься? Я уже выхожу». Как только пришел ответ, Скара подорвался в свою комнату, переоделся, глянул еще раз в окно — ветер за окном бушевал, — он накинул куртку потеплее. Уже из коридора он услышал голос соседки: — Все хорошо? Куда это ты так резко намылился? — Пойду встречусь с Кадзухой.

***

Ветер подстегивал идти быстрее и слегка царапал щеки. Погода непривычная даже для февраля в Фонтейне и уж особенно для последних недель апреля. Вновь оказавшись в стенах академии, Скара не стал снимать куртку, чтобы согреться. Наконец оказавшись в нужном кабинете, он ждал друга, полный радостного предвкушения встречи. Несмотря на серую унылость за окном, на душе теплело только от одной мысли о Кадзухе. «Можно не гулять, спустимся в столовую или сходим в кафетерий неподалеку. Выпьем чаю, может, попробовать позвать его к нам?» — думал Скара, улыбаясь. Наконец найдя аудиторию, в которой они договорились встретиться, он бодро зашагал к другу. — Ну, как прошла консультация? — произнес Скара, словно продолжая диалог из их переписки. — Не хочешь перекусить где-нибудь неподалеку? Вообще-то, я изначально хотел именно угостить тебя, ведь я слышал… Кадзуха, все хорошо? — Да, но если ты не против, давай побудем здесь, я… Кажется, устал. Кадзуха зачем-то надел куртку, затем опомнившись, снял ее и бросил на подоконник. Он отошел вглубь помещения и принялся шагать, разглядывая предметы, стоящие на стеллажах. Казалось, он не хотел поворачиваться к другу. Его вид вызывал беспокойство, и Скара подошел ближе. — Что-то случилось?.. — догадался он. — Прости, — улыбнулся Кадзуха. — Я сам согласился встретиться, а теперь понимаю, что, кажется, зря. Нужно было немного отдохнуть. Ты, наверное, хотел обсудить что-то веселое? Так бодро выглядишь. — Я хотел только поздравить. Видел твою работу на сайте. Так здорово… Если что, я не читал, — энтузиазм сник, ведь Кадзуха помрачнел еще больше прежнего. — Кадзу, я ведь вижу, что-то случилось… Тебя не приняли на тот конкурс? Это ничего, Шарлотта сказала, что первокурсников часто не принимают. — Дело не в этом. Я еще не отправил работу. Кадзуха отвернулся к окну, и комната погрузилась в тишину, которую нарушал лишь свист ветра за окном. — Я не хочу участвовать в конкурсе. Честно говоря, я даже не хотел, чтобы текст публиковали. С тех пор как я начал его переделывать, я надеялся, что как только я закончу, мысли улягутся, я переключусь на творчество… Что-то наконец поменяется. Но… — он прятал беспокойное лицо, отворачиваясь. — Знаешь, ты прав, давай сходим куда-нибудь, развеемся. Что-то я сегодня совсем размяк. — бесцветный голос звучал тихо. И снова взгляд вяз во всем, на что натыкался. — Не только сегодня. Честно сказать, я знал, что что-то происходит, — Скара нерешительно присел рядом. — Что в этом рассказе? Ты не почувствовал облегчение, потому что получилось не так, как ты хотел? — Получилось именно так, как я хотел, честно. Но теперь мне приходится каждый день слышать что-то об этом рассказе. А когда кому-то нравится, я ненавижу себя, потому что я не должен был писать это все. И я не заслужил всех этих слов и конкурса, и… — Почему не заслужил? С чего ты взял? — А с чего вдруг заслужил? — Брось, ты стараешься сколько я тебя знаю. И работа вышла хорошая. Кажется. — Откуда тебе знать? И почему ты так веришь мне? Почему каждый, кто видит меня, сразу же думает, что я хороший человек? Может, я просто обманываю вас всех. Киваю, улыбаюсь, говорю всякие красивые вещи из книжек. Это же не сложно. — Все, кто читали этот текст, говорят, что круто написано. Все твои друзья так говорят. Разве это не здорово? И с чего ты взял, что ты плохой? — С того, что я просто написал все так, как мне хотелось. Это вранье. — Голос начал садиться. — Он прав. Это сентиментальная пустышка. На самом деле… — С чего вдруг пустышка? Шарлотта сказала, что получилось очень откровенно и… не помню, кажется, трагично? Или трогательно? Короче, я не знаю, что наговорил тебе этот старый хрен, но Кадзуха, это же всего лишь одно мнение из многих. И как сентиментальный текст делает тебя плохим человеком? Ты… — А так! Я наделил своих персонажей смелостью, исписал столько страниц об утрате, о стойкости, принятии, но стоя у папиной могилы я чувствовал облегчение. Только. Поганое. Облегчение. Я не испытал больше ничего! ... Ты смотришь с грустью, но не понимаешь… Неужели тебе не противно? Эта болезнь забрала у него все… а я не почувствовал ровно ничего человеческого! Если бы ты знал, насколько трусливо и бессмысленно я продолжал жить даже после его смерти… Кадзуха метался из угла в угол, как испуганный зверь. Нынешний его гнев ранил и пугал больше, чем тот, что он выплескивал когда-то на пыльном складе. Теперь все его чувства были как обнаженные провода, а сам он шагал по ним над буйным ледяным течением. — Знаешь, что было бы, если бы я действительно, честно писал, что произошло? Я бы публично жалел и оправдывал себя. — Кадзуха произнес это и, с ужасом в глазах, впервые встретил взгляд Скары. — Может, профессор Этьен прав? Это все равно что продавать траур и чужую боль. Так, будто ее можно взять и выставить на витрину как товар. — Кадзуха, тебе ведь действительно плохо… — слова едва ли находились, ведь похоже, друг уже вынес себе вердикт. — Ты ничего не выставляешь на витрину, это просто честная, личная для тебя история. Тишину резал вой ветра за окном. Кадзуха не знал, куда деться, казалось, комната стала слишком тесной для него. Он все еще не смотрел на Скару. Под его взором явно проносились воспоминания, которые он не мог вынести, шагая из угла в угол. «Нужно это остановить», — думал Скара. Но он не смел проронить и слова, ведь, заметив дрожь в руках Кадзухи, он понял: еще одна реплика сейчас только добьет. Не помня себя, он наконец шагнул к другу и почти был сбит с ног. — Почему ты… — Постой вот так секунду. Объятие сковало дрожащее тело. Скара чувствовал, как стучит сердце в груди напротив и как в этом пульсе рёвом кричит и бьется о ребра боль, не находя выхода и утешения. Кабинет только сейчас вдруг оказался реальным для Кадзухи. Ладони сжимают его плечи, а голос тихо говорит: — Ты, должно быть, чертовски устал… У него не было ни сил, ни желания вырываться из объятий и спорить. Он обнял друга в ответ, и по щеке скатилась слеза. Усталость действительно накрыла тело, и сил воевать с собой не осталось. — Почему?.. — слезы продолжили скатываться по щекам. Он сам не знал, кому и чему адресован этот вопрос. Наверное, всему сразу. Несколько минут невыносимой боли остались позади. Кадзуха не хотел выныривать из объятий. Здесь, словно глубоко под водой, — глушь. Ни свиста ветра, ни бешеного пульса, ни страха. Только неровное дыхание и обволакивающий тихий аромат чужого парфюма. Объятие разомкнулось, впуская холод в пространство между ними. Остывающее тепло плеч и шеи тянуло вновь прижаться к плечу. Когда друг заглянул в лицо, Кадзуху захлестнул стыд. Он поежился и удалился в уборную. Скара беспомощно окинул взглядом пустую аудиторию, затем предупредил друга, что отойдет. Через пару минут он вернулся все в той же растерянности, но уже с пакетом из столовой.

***

Они сидели на подоконнике и молча жевали пирожки. Кадзуха вздохнул, глядя перед собой. — Знаешь, я как будто пытаюсь обставить себя из прошлого, понять, как было бы лучше. Но чувствую себя проигравшим, насколько бы мудрее ни были все альтернативные действия, которые я предпринял бы теперь. Даже когда они себя исчерпывают, я продолжаю переигрывать все заново в голове. Скара внимательно смотрел на друга, узнавая собственный опыт, и поражался: прежде он обязательно нашел бы повод не пересекаться с Кадзухой больше или захотел закончить разговор, перевести тему, но теперь он глядел на человека, который долгое время был единственным своим судьей. — Звучит знакомо. Только я даже до этого «переигрывания» не дошел. Просто сожалею и пытаюсь забыться. — Наверное, это было самое откровенное признание из всех, что он озвучивал вслух. — Мы с тобой никому не делаем лучше. — Пожалуй. Хотя, знаешь, к чему-то это все-таки привело. Наверное, именно поэтому я пришел в оркестр. Мне просто очень не хотелось отпускать призрачную возможность быть ближе к музыкальному прошлому, к отцу и его несбывшимся планам на меня. — Ты ведь говорил, что он сам позволил тебе заняться писательством? — Так и есть, но мне иногда кажется, что он просто пожалел меня. А еще иногда мне и самому бывает жаль, что я не стану профессиональным музыкантом. — Профессиональный или нет, но… может, твой отец просто знал, что ты способен воплотить себя в чем-то другом. Я думаю, он мог бы тобой гордиться. Ты не перестанешь быть музыкантом только потому, что стал заниматься чем-то еще. Ведь… — пришлось набраться смелости перед следующим признанием. — Рядом с тобой я впервые за долгое время смог… почувствовать то, что играю. Если это не значит быть музыкантом, то я не знаю что. И может, это и хорошо, что ты нашел нечто «другое». Твои рассказы, новеллы, романы, да что угодно, я уверен, тоже будут вдохновляющими. — Спасибо тебе. — Во взгляде Кадзухи словно постепенно что-то прояснилось, и Скара отвел взгляд. Несколько секунд он не мог найти себе места, от неловкости сминая в руке пустой пакет. Наконец Кадзуха подал голос. — …Знаешь, именно чувство вины заставило меня думать, что Итэр прав. Тогда, в оркестре, когда я не справлялся со своей партией. И он, конечно, ужасно злил меня, но мне казалось, я не могу злиться на правду. И ты очень помог мне во всем. Помог перестать бояться собственной злости, прошлого, стыда. А потом ты исчез, и мне показалось, я тебе безразличен. Даже как друг. — Ты никогда не был мне безразличен, — решительно ответил Скара. Вновь повисла тишина, в которой можно было различить стук тяжелых капель об окна. Кадзуха поднял взгляд к окну и, морщась, закрыл глаза. — Что? Что-то вспомнил? — Нет. Мне просто теперь так неловко за весь этот срыв. Разнылся… Извини, что тебе пришлось меня успокаивать. — Да ладно тебе. Это в любом случае лучше, чем мой выпендреж, — горько усмехнулся Скара. — Если ты думаешь, что это стремно, то до меня тебе далеко. Кадзуха посмеялся и повернулся к другу, вглядываясь в лицо. Скара протянул ему руку. Наконец, пришло время покинуть аудиторию. Прежде чем они нагулялись и наговорились, прошло много времени. Сколько бы они ни оттягивали, развилка по пути домой и время на часах подстегивали. Напоследок Скара набрался смелости и озвучил слова, которые прежде посчитал бы лишними: — Хотел сказать насчет конкурса. Ты заслужил эту возможность, Кадзуха. Никто не будет тебя осуждать, даже если ты вдруг решишь не участвовать. Но я знаю, что в будущем именно это ты назовешь побегом. Кадзуха застыл, глядя на друга. — И я думаю, для тебя траур не товар. Ты ведь писал эту историю не для того, чтобы кому-то что-то продать? Я знаю тебя, и ты честный человек. Может, ты так и не считаешь, но я просто чувствую это. Даже если однажды ты продашь эту историю или любую другую, она не станет просто товаром. Для кого-то она, возможно, станет важным откровением. — произнося эти слова, Скара поднял взгляд, полный ясности. — В общем, я знаю, что ты не хочешь сбегать. И ты еще не сбежал. После этой небольшой речи он не стал отводить взгляд, но все же в свойственной ему манере, чуть отстраненно приобнял друга. Затем они попрощались. Скара шел по узкому тротуару, а на повороте снова помахал рукой. Кадзуха смотрел ему вслед, желая надолго запомнить каждое слово и чувство. Друг не жалел и не оправдывал его, не помогал сбежать, не пытался спасти. Но он видел того человека, которым Кадзуха хотел быть, и даже больше. Кажется, впервые за несколько лет Кадзхуа обнаружил в себе огромный источник силы и пространство для мыслей. Или же они были там всегда? Просто рядом оказался человек, который направил на них свой взор и помог найти к ним путь. ♫: Arcade Fire, Owen Pallett - Dimensions