Чужое небо над нами

Оставались считанные часы до Нового года. Раньше Феликс проводил их в безоговорочном присутствии всей семьи, но сейчас он окидывал пренебрежительным взглядом свой бывший дом, за окнами которого появлялись и исчезали знакомые лица. Татьяна Измаиловна сказала, что его компания сегодня больше не нужна, поскольку Вильгельм уйдет в райцентр, а сама Афанасьева проведет это время со своими детьми. Его обуревала непонятная тоска, которую сложно было опознать. Сперва он путал её с разочарованием в скором освобождении, но проявления были совсем не те. Видимо, изо дня в день его терпение подходило к концу, ведь ничего не менялось. Исключая, пожалуй, его ночные вылазки. Как и обещал, Вася продолжил проверять его на преданность. За это время они успели расклеить ещё несколько десятков листовок от Совинформбюро, и Гордеев даже остался доволен его работой, но ближе пока что не подпускал. Не знал, как можно ещё его проверить, как убедить себя, что можно верить человеку, предавшему родной город. Но такой ли уж он был предатель? В сравнении со Вспомогательной полицией, он был настоящим патриотом Отчизны! Феликс отвел взгляд от яркой золотой звезды, которая украсила макушку их семейной елки. Мама развешивала на ветвях довоенные игрушки, а бабули стряпали что-то вроде тряпичных кукол в хлопковых платьицах из старых простыней. Младшие тем временем только и делали, что мешались всем вокруг и порядком надоедали. — Ещё хоть раз я вас здесь увижу! — не сдержалась мама, и детей след простыл. Кравцов лишь посмеялся её родительской злости и перевел взгляд на готовящиеся блюда. Сегодня все постарались: несмотря на оккупацию, праздник ещё мог состояться. С одной стороны, Феликс был нескончаемо этому рад, но с другой он презирал все атрибуты, за которые любили Новый год. Не то время для него было. Лучше бы он вовсе не праздновал, а помогал фронту или, по крайней мере, вступил в партизанское движение, в которое его совсем не хотел принимать Гордеев. Понять его было можно, но Кравцов не хотел: да они же всю жизнь бок о бок стояли горою, а сейчас вдруг врагами сделались? Чушь собачья. Настроение было нерадостное, но он не хотел его омрачать семье, поэтому отправился к Тане, чтобы узнать, нужна ли ей помощь. И именно тогда она сказала, что его присутствие больше не требуется. И было неизвестно, не требуется лишь сейчас или уже совсем не нужно. На это он ничего не ответил. Ему захотелось провести это время, как он и планировал изначально, — со своей семьей. День сегодня быстро закончился. За суетой выполненных заданий Кравцов не заметил, как на город опустилась темень. Вряд ли можно было радоваться, что лист календаря перевернется на новое число. Феликс ещё долго стоял у калитки, надеясь, что случится нечто такое, что поможет ему вернуться в дом и выведать новую информацию. Он глубоко вздохнул. В мимо проплывающих окнах, если комнаты не были скрыты занавесками, он видел суету семей, готовящихся к единому празднику с врагами. Где-то мелькали красные звезды на елях, где-то сидели близкие друг другу люди за одним столом, а где-то было пусто — свет там не горел и вряд ли уже загорится. Обычно в таких домах жили евреи, пока всех не вывезли на Петрушинскую балку. Мог ли кто-то там выжить? Могли ли они пощадить хоть одного ребенка или такой сволочи теперь все может сойти с рук? Феликс сжал руки в кулаки. Благодаря или вопреки он меняется в худшую сторону? С неба начал падать снег, придавая этой картине некоторую новогоднюю завершенность. От холода было приятно в теле. Феликс продолжал идти домой, на некоторое время забывая о судьбе целого города. Это бремя теперь несли все его жители. Интересно, что делали остальные? Чем занимались сейчас его товарищи по школьной парте? Успел ли кто-то отправиться на фронт? А одноклассницы? Помогали ли они сейчас тылу? Кравцов упер глаза в землю. Родные окна Феликс признал сразу. Он быстро распахнул дверь, вдыхая тепло затопленной хаты. Горячие пятна проступили на его щеках. — Я дома, — сказал он скорее себе, чем остальным. В тусклом пороге его никто не встретил, зато в комнатах уже царила новогодняя атмосфера. Пахло домашним маминым пирогом, на дальнем окне стоял прохладный бабушкин компот, а со стола аппетитно выглядывали бутерброды с консервами. Феликс и забыл, как на самом деле успел проголодаться. — Что же ты смотришь на них, Феля? — ласково спросила бабуля. — Можешь спокойно кушать. Прабабушка Оля возмутилась. — Какое же ты слово вспомнила, Рая. «Кушать». В наше время так никто не говорил. — Любите вы, маменька, всех поучать. Феликс обнял бабушек. Мама вышла из детской довольно радостной, чего Феликс давно не мог припомнить со времен оккупации. — Давайте дождемся полуночи. Гриша Селиванов с работы подарил шампанское. — И ты ничего про это не сказала? Какое упущение! — удивился Кравцов. — Вот поэтому не говорила. Время приближалось к двенадцати. Когда дело дошло до поздравлений, никто не обмолвился о скорой победе, но это то, что было на устах у каждого в этом доме. Нельзя было такое вслух произносить. Недовольство показывать тем паче. Впрочем, вся его семья думала об одном, и эти мысли были непрекращающиеся, тяжелые, точно свинец, точно пуля, что поражает сердце, но навсегда въевшиеся в их повседневное существование. Свет в доме погас достаточно скоро: побоялись, что патруль заметит и доложит немецкому руководству. Феликс долгое время лежал в комнате, не имея возможности заснуть. Он периодически поднимал руку, рассматривая пальцы, затем опускал, сжимая ей постель. Ему до сих пор не давал покоя последний разговор с фон Райтером. До сего дня они даже не перебрасывались словами. Что же сейчас ему было нужно? Он принялся так яро защищать Таню, будто бы ему было до нее дело. А было ли действительно или он решил так покичиться? Точно гордый лев, что уже заприметил себе добычу. Впрочем, в его словах не могло быть никакого смысла, но Кравцов отчего-то его отчаянно искал. Благодаря этому заснул.

* * *

Новый год пришел незаметно. Будто ничего не изменилось. Раньше эта разница была невероятная. Сейчас же не ощущалось новогоднего чуда. По правде говоря, Феликс хотел остаться у себя, но он понимал, что его так просто не оставят в покое. У калитки дома, где пребывал фон Райтер, он призадумался, но в конечном итоге все же зашел. Было тихо, значит, Таня ещё не пришла. У прохода в кухню он привычно остановился. И тогда же заметил фигуру фон Райтера. Вильгельм стоял к нему спиной, перебирая какие-то бумаги. В какой-то момент настал хаос: кажется, он выронил листы, и они, словно снежинки, стали беспечно кружиться в воздухе. Феликс не сдвинулся с места, сосредоточенно наблюдая, что он сделает. Вильгельм первым делом стал перебирать документы и в какой-то момент заметил обувь Кравцова. — Что ты здесь забыл? — раздраженно воскликнул фон Райтер, хватаясь за следующий лист. Он даже не поднял на него головы. — Я думал, что сегодня понадоблюсь, поэтому пришел с утра пораньше. — Нет, проваливай. Феликс захотел ему что-то ответить, возможно, даже колкое, то, что могло бы задеть его самолюбие, но сдержался. Все-таки, за последствия придется отвечать не Кравцову, а его семье, поэтому хоть в кои-то веки стоило промолчать. На пороге он столкнулся с Таней. От внезапного приступа страха она отшатнулась, но быстро пришла в себя, глупо посмеиваясь. — Как старая кляча — всего бояться стала. С Новым годом, Феликс, чего тут забыл? Она пребывала явно в хорошем расположении духа, но дух Феликса уже был подпорчен язвительными уколами Вильгельма. — Подумал, что помощь нужна. Фон Райтер сказал, что я зря пришел, вот я и... — Не слушай его, он с утра такой капризный, — прошептала Таня, улыбаясь. — Проходи, чаю тебе заварю. К этому времени через коридор успел пройти и скрыться в своей комнате Вильгельм. Татьяна Измаиловна сразу же поставила чайник в печь и стала думать, с чем же заварить воду. — Мне кажется, тебе бы не помешало что-то успокаивающее. — Правда так думаешь? — то ли ухмыльнулся, то ли озаботился Феликс. Ответив простодушное «Ага», она протянула ему чашку, в которой перемешались сухие травы. Один запах пробивался ярче всего — повеяло свежесобранной мятой. Она встала у печи, чтобы дождаться, когда чайник закипит. — Как справила? Был ли новогодний настрой? — обыденно спросил Феликс. — Не скажу, что был. Но время мы провели замечательно. А ещё остался вчерашний пирог. Будешь? — Скажи уже, в чем я провинился, — недоумевал Кравцов. — Почему ты сегодня такая добрая? — Так Новый год же. Пожелала себе в этом году стать добрее. Кравцов рассмеялся. Он ей совсем не поверил. Вскоре закипел чайник, и тогда же Таня подлила воду в травяную смесь, чтобы та заварилась. Она ещё несколько раз напоминала, что это её семейный рецепт от «гнетущего беспокойства». Запах от чая исходил замечательный: отчего-то Феликс вспоминал о летних вечерах в поле, когда рядом шелестела сухая трава. Еще он помнил, как при приближении к носу она отдавала пряностью и чем-то лечебным. Хорошие воспоминания мигом улетучил вошедший в кухню Вильгельм, который явно собирался кому-то насолить. Сегодня он выбрал в качестве жертвы Феликса. Вероятно, потому, что тот заметил то, чего не должен был изначально. — Я ведь сказал тебе проваливать. — Вилли, но Феликс ведь просто пьет чай, — попыталась сгладить ситуацию Таня, но он и на нее прикрикнул. — Сколько раз я просил меня так не звать?! Совсем дурная? Что вы тут оба устроили? Пока Афанасьева округляла глаза от удивления, Феликс поднялся со стула, даже не пригубив чай. Он бы и не смог, видя, какую компанию вокруг себя собрал. Слушать недовольства фон Райтера было выше его сил. — Исчезни уже наконец, — бросил он вслед. Вильгельм не мог такого пропустить мимо своих ушей. Феликс никогда бы не поверил, что он просто промолчит. Не успел он сделать и шага, как услышал за спиной: — А ведь сегодня твоя сестра может тебя не дождаться. Феликс остановился. Он мгновенно развернулся и собирался было броситься, чтобы содрать с этого ухмыляющегося лица улыбку, как его на половине пути остановила напуганная Таня. Она, в отличие от него, явно понимала, к чему шло дело, и использовала весь свой опыт, чтобы предотвратить зарождающийся конфликт. — Сволочь, повтори это ещё раз! — рявкнул Феликс. — Кравцов, прекращай! Тебе же хуже, если продолжишь. Остановись немедленно! Казалось, в этот момент в Таниных словах звучала искренняя тревога. Могла ли она быть напугана поступком Феликса? Маловероятно. Зато Афанасьева могла вполне испугаться последствий для себя, вот и вмешалась, пока поздно не стало. Все это время Феликс не сводил взгляда с Вильгельма. Вильгельм также не спешил отворачиваться, предпочитая держать прямой контакт. Сука улыбалась, точно знала, ради чего это затеяла. Вывести из себя Кравцова — задача довольно простая. А сука взяла и сделала это. От напряжения даже заскрипели зубы, но Феликс намеренно не стал двигаться в сторону проклятого оккупанта, зная, что тот и так введет кучу запретов. Может, что и похуже. Фон Райтер сжал губы, затем закусил. Ему вдруг наскучила эта борьба. Даже контакт глаз потерялся. Хотя в глазах Феликса бушевал не то, что огонь, – там было пожарище. — Немедленно уходи. Он снова вспомнил о существовании Тани. Она наспех выпроводила его из дома, затем заперлась. Однако Кравцов не спешил уходить. Он приложил ухо к двери, понимая, что поступает совершенно неправильно и навлекает на себя ещё больше неприятностей. — Что ты творишь, Вилли?! — крикнула она так громко, что от вибрации её голоса задрожала дверь. — Я? Ты мне кто, чтобы указывать, точно одному из своих щенков? Послышался глухой удар. — Еще раз посмеешь такое при мне сказать — и я отсеку тебе голову. Думаешь, что раз мы давно знакомы, я тебе любой косяк буду прощать? Размечтался! Дальше продолжилась ругань. Феликс услышал то, чего не должен был. Когда же они успели познакомиться? — Танечка, прости. Я по-прежнему зол. Понимаю, что натворил много дел, но я скоро всё разрешу. Послышалась короткая пауза — Таня вздохнула. — Я знаю, какой ты человек. И что таких слов не сказал бы беспричинно. Видимо, зацепило тебя что-то в его поведении. Может, пацан заигрался в ищейку? — Сомневаюсь. Он лишь видел, как я перебирал документы. — Те самые? Теперь их голоса стали гораздо тише. Феликс слышал лишь обрывки их странного разговора. — ... что-то сделаешь?.. — Я подумаю... — Вряд ли он... — ...хорошо... Феликс отпрянул. Услышанного уже хватило, чтобы сбежать, что он и успел сделать, прежде чем они бы узнали, что он их подслушивал. Вдруг знали, что не ушел, поэтому концерт разыграли? Кравцов никак не мог на это ответить, потому что со всех ног мчался домой, чтобы забыть произошедшее. Будь его воля – никогда бы тут боле не появлялся. Будучи около дома, Феликс понял, что натворил нечто ужасное. Он яростно стал проклинать себя за вырвавшуюся злость. Будь вместо фон Райтера кто-то иной, его бы размазали по полу. Да и живым бы он вряд ли выбрался. Его пощадили — и эта унижающая мысль поселилась в его разуме. Пощадили, потому что пацан, потому что семья у него. Какая ещё могла быть причина? Может, Тане нравился, поэтому она немедленно его остановила? В любом случае, все это до крайности глупо. Его сильно заинтересовало, откуда Таня и Вильгельм могли быть знакомы. Всё, что Феликс знал о нём, было ничтожной крупицей информации. Кроме того, документы, которые они вскользь упомянули — о чем же могла идти речь? Сомнительно, если о немецком командовании, раз Таня имела о них понятие. В ту ночь Кравцов не убил немца — побоялся последствий. Но можно было прочитать те самые документы. Один из листов фон Райтер даже погнул, по нему Феликс и определит, что есть что. По правде говоря, ему было боязно. Он чуть было не набросился на самого фон Райтера. Лишь по воле случая они не сцепились, как кошка с собакой, и кто знает, что могло бы случиться после этого? Вильгельм тип хитрый, возможно, мстительный. Наверняка захочет предпринять что-то в ответ, а тут Феликс со своей жаждой справедливости и накопившимся гневом. Стоило извиниться, но позже и точно не сейчас. Кравцов находился в частном секторе, далеко от усадеб и особняков итальянских и греческих мастеров. Такие красивые места уже заняли себе немцы. Переделали в администрацию, что-то похуже — в лазареты, а что-то успели переоборудовать в тюрьмы. Тюрьмы они любили больше всего, и частыми гостями там были коммунисты. Забирали кого попало, совсем без разбору. Очередной приступ вины одолел Феликса, поскольку он понял, насколько хрупким было его положение сейчас. Он совершенно не знал фон Райтера, чтобы догадаться о его мотивах и дальнейших действиях. Кравцов немедленно направился к дому Тани, чтобы дождаться её и спросить совета. Не знал, почему именно к ней, ведь лучше всего ему было прятаться в партизанском подполье, однако сейчас такой возможности не было. Её адрес он узнал по картам, а запомнил, потому что она несколько раз четко повторила его ещё в первый день знакомства. Так и знал, что пригодится, хоть и не хотел он никогда к ней захаживать. Если местные увидят – опять в предатели запишут, и не сможет он на два фронта работать. Она вернулась не сразу. Феликс долго прождал её у калитки, нахаживая кругами туда-сюда, иногда заворачивая в центр и вновь возвращаясь на её улицу. Промок, озяб — главное не заболеть. Внутрь ломиться тоже не стоило: дети вряд ли пустят незнакомца погреться. Поэтому и потирал варежками вконец замерзшие пальцы. Афанасьева, только заметив его, тут же приблизилась и отвесила сильный подзатыльник, отчего Кравцов пошатнулся на месте. — А сейчас пойдешь в дом. Серьезный разговор у нас состоится. Она отперла калитку, загнала внутрь Феликса, затем заперлась. Во дворике было довольно просторно и уютно, хотя большую часть вещей замело недавно выпавшим снегом. В своем черном пальто и мягком шарфе она напоминала ему нахохлившуюся ворону. Характер действительно под стать ей. Кто бы мог подумать, что Феликс действительно сюда придет, к тому же намеренно? Неважно, ведь на кону стояла жизнь его близких, а он слишком много успел передумать, пока стоял у её дома. — Толя, Ваня — в свои комнаты, — вместо приветствия гаркнула она, и дети, что даже не показались, остались там, где и должны были. Она указала на вешалку, а сама подошла к тумбе в коридоре, облокачиваясь о нее. Вид у нее был довольно серьезный и даже понурый. — Объясняйся, — потребовала Таня. Она больше ничего не сказала. Даже не спросила, как так вышло и кто был зачинщиком раздора. — Я вышел из себя, о чем очень жалею. Мне действительно все равно, знаешь ты о моем к нему отношении или нет, но сегодня я совершил ошибку. Афанасьева не посмотрела на него. Продолжила буравить взглядом стену, избегая поднимать на Феликса. — Я понимаю, что за такое бывает. И мне крайне повезет, если я отделаюсь работами. В любом случае, накажите лучше меня — только семью мою не трогайте. Таня снова промолчала. Тихо вздохнула, но больше с недовольством. — Хочешь знать, почему так произошло? Я терпеть не могу этого напыщенного козла! Видеть его и постоянно перед ним лебезить — это скорее в твоем стиле. А я не могу так. Мне от него тошно сразу становится. Особенно тошно было, когда он на улицу ко мне вышел и начал раскидываться угрозами. Поэтому я и не смог сдержаться. Феликс закончил свою тираду, громко дыша. Он не переставал следить за Таней, словно та скрывала нечто довольно важное. — Дурья башка, — наконец промолвила она. — Ты действительно дурья башка, Кравцов. Если бы фон Райтер не был фон Райтером, а вместо него был герр Хаупт, ты бы уже висел на площади города, как местное достояние! Феликс опешил. Он знал, что разговор обязательно зайдет за тему смерти. — Так значит, он собирается доложить на меня? Как сделал бы герр Хаупт? — Поэтому, дуралей, я и отметила, что Вильгельм не такой. Он лишь хочет найти замену, чтобы больше не видеть и не знать тебя. — Но я же... — Молчи! И не перебивай: сейчас я говорю, — Таня прочистила горло, начав медленно подходить к нему. — Тебя взяли благодаря его благосклонности, и ты так платишь за нее? Феликс, ты бесконечно далек от реальности. Очнись уже, юнец! Тебя бы измельчили, как решето, будь вместо Вильгельма любой эсэсовец. Она наконец перевела дух, резко выдохнув. — Он мог бы давно тебя заменить, но твоя работа его устраивала. Да и копейкой тебя не обижали, ведь так? Неважно, что он творит. Пока он ничего не делает в отношении твоего жилья и никак к тебе не цепляется — не трогай его и просто подчиняйся! А ты что устроил? Морду ему захотел набить? Не слишком ли дерзко такое проворачивать? Дети в закрытой комнате наверняка все слышали. Лучше бы уж на улице гуляли... Афанасьева, подойдя к Феликсу, влепила пощечину. Это был слишком громкий удар для такого пустого помещения. — Надеюсь, хоть сейчас ты перестанешь вести себя, точно ты один бедный-несчастный! Феликс лишь дотронулся до пораженной и горячей щеки. Оплеуха с ним случалась впервые. — Я вижу, что ты неплохой парень. Мораль имеешь, рукастый, уверена, что и о близких заботишься. Но у нас у всех есть семья. Если ею постоянно прикрываться, что с нами станется? Нельзя натворить что-то и не нести за это ответственность! — Тогда что мне делать?! — воскликнул Феликс. Он понимал, что должен был заботиться о бывшем доме, а не идти наперекор судьбе и переписывать историю. Более того, работа на немца могла бы стать важным ключом к доверию Васи. Вдруг бы Гордеев попросил втереться к нему в доверие? Словно прочитав его мысли, Афанасьева предложила: — Я не знаю, как ты сможешь его убедить. Честно говоря, даже не верю в это. Но Вильгельм отличается от всего этого сброда. Хотя бы отсутствием горячности, присущей остальным фашистам. Извинись перед ним. Если важно остаться, убеди его не докладывать на тебя. Таня сжала губы в тонкую линию. Тотчас по ее лицу расползлась сеть морщинок. Кроме того, несколько залегли на лбу, хотя обычно он их не видел: видимо, они серьезно поговорили после его ухода. Феликс многое хотел спросить: например, его крайне волновала их связь, ведь, таким образом, Таня могла быть и шпионкой, и предательницей ещё задолго до войны. Но он не решился усугублять и так проблемную ситуацию, которую сам создал. — Уходи. Забудь дорогу к этом дому. Когда я говорила адрес, то просила приходить лишь по важным вопросам. — Разве этот не важный? — нахмурился Кравцов. — Для того, кто создал проблему своими руками, ты слишком уверен в себе, Феликс. Теперича выходи. Хорошо, что у нее не было метлы или тряпок. Иначе бы Феликс выбегал под звонкий аккомпанемент утвари и недовольные возгласы Тани. Пожалела его сегодня, всё-таки.

* * *

Долго думать он о произошедшем не стал, потому что уже вечером Гордеев пригласил Кравцова к себе на квартиру. О его целях Феликсу было совсем ничего не известно, и он нервно перебирал пальцы в карманах ватника, чтобы успокоиться. Когда стало темно, но недостаточно поздно, чтобы настал комендантский час, Кравцов отправился на хорошо знакомый ему адрес. У его дома они вместе с Васей играли в мяч, на другой землистой улице изображали из себя солдат, а с высоких холмов неподалеку съезжали в высокие сугробы. Относительно недавно город жил своей размеренной жизнью. Если честно, лучше бы этот момент остановился, чтобы длиться вечность. Феликс уткнулся подбородком в шарф и опустил голову. Начинался снегопад, и крупные снежинки уже жалили своим холодом незащищенные участки кожи. К тому же, Феликс, идя к Васе, не хотел видеть немецких врагов. Хотя сейчас на них и так никто не смотрел, потому что было опасно. По инерции пару раз обернулся, но никого позади себя не обнаружил. Поднявшись до Васиной квартиры, костяшками постучал. Гордеев тотчас открыл, довольно взволнованный, каким он всегда бывал, когда Феликс приходил не вовремя. Казалось, он простоял у порога не меньше часа, ожидая его визита. — Не то время? — спросил Кравцов. — Самое что ни на есть то. Проходи. Хорошо, что отсюда не выгнали сразу по приходе. Хотя Феликс предполагал, что вскоре может дать деру. Он быстро разделся, повесил ватник на привычную любимую вешалку и, ступив в гостиную, понял, что на него смотрят несколько очень внимательных пар глаз. Кравцов на мгновение перестал дышать и остановился, как вкопанный, быстро изучая всех, кто сидел в этой комнате. Слева за ним наблюдала Алла, так хорошо знакомая ему одноклассница, и быстро изменившаяся в лице, в центре с небольшим прищуром смотрел мужчина лет тридцати, справа примостились двое ребят-одногодок. Только Васи здесь не было. Он материализовался рядом лишь спустя несколько секунд, крепко ударив его по плечу. — Знакомься, Феликс. Твоя жизнь теперь будет навсегда связана с этими людьми. Он не понимал, почему Вася ему вдруг доверился. Может, это очередное испытание, чтобы проверить Кравцова на вшивость? Умеренно удерживая за плечи, Вася опустил его на стул напротив, предположительно, руководителя партизанской группировки. От такого внимания кожа становилась горячей. Эти лица будто бы разъедали его душу, вытягивая все секреты. Руководитель тем временем предельно внимательно изучал новичка: — Меня зовут Сергей Валерьевич Ермаков, — заговорил он, перетягивая внимание потерянного Кравцова на себя. — Ты, насколько мне доложили, Феликс Кравцов. Всё верно? Он неуверенно кивнул. — Тогда продолжим. Сзади послышалось грузное движение — Вася устроился где-то на диване рядом с Аллой. Одно ее присутствие многократно усложняло задачу оставаться беспристрастным к допросу. Она ведь наверняка, как и остальные, поверила этим нелепым слухам от Гордеева о его предательстве. — Почему работаешь на немца? — сразу было спрошено в лоб. Феликс понимал, что такой вопрос рано или поздно зададут, поэтому заранее заготовил ответ. — Из нужды. Я не только слежу за порядком в своем доме, но и замечаю, что делает немец и о чем переговаривается с кухаркой. Взгляд Ермакова стал тверже. Сложно было сказать, устроил ли его полученный ответ. — И о чем же он переговаривается с кухаркой? — Пока без понятия, но сегодня я узнал, что они давно знакомы. У двери подслушал. — Прямо целый день выжидал? — Не совсем, — признался Феликс, сложив ладони на коленях. — Я подумал, что им нужна моя помощь, как обычно, поэтому пришел раньше положенного. Фон Райтер в тот момент перебирал бумаги и неожиданно их выронил. А когда стал их собирать, то заметил меня. Судя по реакции, он очень разозлился моему появлению. Феликс сглотнул и продолжил говорить под натиском этого невыносимого давления, которое сгустилось в гостиной, где в былые времена он безмятежно себя чувствовал. — Тогда прибежала кухарка. Я сказал, что он сволочь, а этот фашист пригрозил мне расстрелом. Дело едва ли не до драки дошло, но нас разняла эта женщина. — У этой женщины есть имя? — Танькой Афанасьевой звать. А отчество у неё — Измаиловна. Что-то переменилось в лице главаря, но это длилось доли секунды. Затем он спросил: — Как ты думаешь, что это были за бумаги? — Вряд ли военная тайна, поскольку эта кухарка знала про них. Мне кажется, такие важные сведения любовницам не доверяют. — Так она его любовница? — ещё гнусавее спросил Сергей Валерьевич. Феликс понимал, что стал пробалтываться. Однако стоило ли что-то скрывать от этих людей? — Да. И, как я уже говорил, знакомы они давно. — Всё ясно. Мужчина ненадолго замолчал. Он осмотрел остальных присутствующих: все не решались что-то спросить. Кто-то тихонько покашливал, кто-то постоянно скрипел диваном, а кто-то тихо выжидал. — Хочу предупредить, Феликс, что следующий вопрос довольно серьезный, поэтому ответь на него максимально честно. Почему мы должны тебе доверять, если тебе не верит даже твой собственный товарищ? Этот вопрос задел Кравцова за больное. Он сразу вспомнил все слова Гордеева в ту злополучную ночь, случившуюся в начале оккупации. Сколько гадостей было вылито в адрес его семьи — считать замучаешься. Но это было действительно горько и обидно. Откуда он должен знать, что творится в голове у Васи? — Потому что не все ситуации однозначны. Я не выбирал работать на немца. — И всё же, это добровольное решение. — Кому ещё следить за домом? — А так ли важен дом, когда весь город в оккупации и нигде не скрыться? — вдруг послышался вопрос с правой стороны. — Это наша память, наша история, — продолжал бороться Феликс. — Но в самом крайнем случае я готов пойти на любые меры, чтобы наше имущество им не досталось. Его ответ оставили без реакции, но Ермаков продолжал глядеть на него, не переставая. Это действительно был взрослый мужчина, успевший повидать жизнь, но не успевший ею насладиться. Об этом говорило всё его замученное существо: такая должность без последствий не оставит. И даже красивое новомодное пальто не скроет внутренних терзаний. — Если вдруг ты присоединишься к партизанской группировке, то что станешь делать, если поймают полицаи? — Молчать до последнего. А там уж будь что будет. Этот ответ Феликсу понравился больше остальных. В нем он хотя бы был уверен. — Какие твои планы в отношении партизанской деятельности? — каждый вопрос звучал, как пулеметная очередь. — Бороться, что есть сил. Если не можем помогать на фронте, значит будем защищать Родину в тылу. Спустя ещё пару вопросов допрос завершился, но Феликс понял, что он будет далеко не последним. Ему не доверяли, и это было очевидно, но ведь для чего-то же Вася привел его сюда? — Скажите мне, пожалуйста, — заговорил Кравцов. — Почему я здесь? Почему вы решили дать мне шанс? Мужчина встал. Дотронулся до его сутулого плеча. Хватка у него была железная: так и сломать что мог. — Чтобы, Феликс, как ты и сказал, не судить однозначно. За тебя вступился весьма уважаемый человек в нашем коллективе. Значит, мы попытаемся дать тебе шанс. Но не думай, что выйдешь сухим из воды. Будешь у нас на мушке каждый Божий день. Ермаков разжал его плечо и вышел из комнаты. Сначала послышались гулкие шаги в коридоре, затем минутная пауза, а потом хлопнула входная дверь. Остальные также начали собираться, будто то, что сейчас происходило, нисколько их не касалось. Сперва ушли двое неизвестных ребят, затем Вася, видимо, решивший их проводить до подъезда, чтобы что-то обсудить. В гостиной вместе с ним осталась одна Алла. Феликс так давно её не видел, что забыл, о чем можно было с ней поговорить. — Столько времени утекло с нашей последней встречи, — тихо произнесла она, отвернувшись в сторону коридора. — Ты ведь не веришь, что я способен предать вас? — единственное, что вырвалось у Кравцова. Он бесконечно устал от подобных мыслей и чьих-либо обвинений. — Нет, не верю, Феликс. Я тебя всю жизнь знаю. Ты бы никогда так не поступил. — Спасибо, — Кравцов вдруг переменил тему. — А как ты здесь оказалась? Она не успела ответить. К этому времени вернулся недовольный Вася. — Неплохо, неплохо, — похлопал он. — Я думал, будешь сопли жевать, а ты вон как хорошо выстоял. Вася снова над ним издевался и нисколько не чувствовал за собой вины. — Прекрати, Гордеев. Эти твои колкие насмешки не делают тебя выше остальных, — вступилась Алла, хватая свою сумку и намереваясь уйти. — Выжди паузу, прежде чем сматывать удочки. А то будет странно выглядеть. — Тогда поставь чайник. — Ты уже выпила две кружки, — заметил Гордеев. — И от третьей не откажусь. Вася вышел. Алла тем временем придвинулась к Феликсу и прошептала: — Он просто заискивает перед товарищем Ермаковым, хоть и замолвил за тебя словечко. Боится теперь, что оплошаешь, ведь тоже не хочет перед начальством дать маху. Гордеев вернулся, а Алла непринужденно опустилась на диван. — Тебе что? — грубо поинтересовался Гордеев у Кравцова. — Как будто ты не знаешь. — Ясно. Ничего, значит. Так бы сразу и сказал. Настала долгая тишина, где каждый не решался вновь заговорить. — Вась, это... — первым нарушил её Феликс, — меня в отряд примут? Я прошел проверку? — Пока не знаю. На это время нужно. У Ермакова слишком много дел, чтобы ещё и с тобой возиться, уверен, это перейдет в наши с Гребнёвым руки. — И тогда вы точно меня вышвырнете, не успев принять? — посмеялся Феликс. Вася его радости не разделил. — Побольше дурака валяй, тогда точно огребешь по самое не балуй. Думаешь, шутки это всё, да? Тебе напомнить, сколько человек уже погибло от фашистских рук? — Я вовсе не об этом, — заявил Феликс упрямо. — А я вот об этом. Мы не просто партизаны, и в войну не играем, как дети. Мы Родину спасаем, жизнями рискуем. Ты уверен, что потянешь это? — Я трусостью не отличаюсь, — ядовито бросил Кравцов. Он взглянул на Аллу. Она закрывала лоб рукой, точно от их разговора у нее разболелась голова. — Пойду я, пожалуй, мальчики. Уши уже вянут от ваших дурацких споров. — А чай? — напомнил Вася. — Феликсу сделай. Вам точно есть что обсудить, — бросила она вслед и вскоре скрылась за дверью. Теперь стало ещё тише. Феликс не мог припомнить, чтобы хоть когда-то в доме Васи стояло такое безмолвие. Все это легко объяснялось, но испытанные им чувства были новы. Кравцов ещё ни разу не оказывался в такой патовой ситуации, ещё никогда он не знал, станет ли отвечать на подобные вопросы, но теперь было поздно метаться. Больше всего он бы желал мира, покоя и удовлетворения. Время без войны утекало сквозь пальцы, и уже на вряд ли кто-то мог точно ответить, каково было без нее. Казалось, прошли целые годы, а не жалкие шесть месяцев, но реальность изменилась, а вместе с ней — царивший десятилетиями порядок. Это чувство было тяжело принять. Тяжело было признать, что его свобода, будущая жизнь и надежды навсегда утеряны в лоне тяжелого времени. Может, именно поэтому Вася так остро реагировал на поступок Феликса? Не мог принять, что все изменилось? Что больше не станет, как раньше? — Чего стоишь в проходе? Дуй на кухню. И снова Гордеев отвечал равнодушно, так, будто они не были знакомы. С каждым шагом Кравцов чувствовал тяжесть принятых им решений. Его волновала уже не столько судьба города, сколько волновала своя жизнь. Перед ним уже стояла кружка горячего чая. — Я бы, конечно, выпил чего покрепче, — посетовал Феликс. — А придется довольствоваться этим. Феликс сел за стол, опираясь на скатерть. Вася сейчас действительно выглядел чужаком, но втираться в доверие больше не было в планах Кравцова. — В день, когда мы поругались... То, что ты рассказал, было правдой? — По большей степени да. Но свыкнуться и смириться можно. Каждое его слово погружало Феликса во все больший омут разочарования. — Я хотел верить, что ты скажешь «нет». Гордеев ничего на это не ответил. В этой уже чужой квартире родным было всё: начиная с порога, заканчивая этим большим окном во двор. Отсюда Васька выглядывал в детстве, когда гулять спешил и проверял, ждал ли его кто на улице. Казалось, и сейчас ничего не переменилось: все те же двое сорванцов. Только на Васином лице уже появились синие мешки под глазами, а кожа ввалилась, как у седого старца. — Мне казалось, что ты больше не захочешь меня видеть, — спустя время после долгого молчания произнес Феликс. Сейчас его особенно интересовал новый и очень редкий в их времена холодильник, не дававший возможности существовать третьему стулу. Вася, казалось, задумался, поэтому ответил спустя некоторое время, когда часть печенья уже исчезла со стола. — Я помню, ты накануне рассказывал, что пытался прибить немца. Продолжаешь попытки что-то узнать? Действительно разговоры подслушивал? Снова без прямого ответа. — Я будто помешался в тот момент, но это действительно так, — Феликс обдумывал каждое свое слово. — Пробрался в дом, занес над его головой нож, но почему-то не смог заколоть. Начал переживать, что этим поступком поставлю под удар всех, кто возле меня находится. — И правильно сделал, — к его удивлению выдал Гордеев. — Вовремя одумался, пока снова кого-то не расстреляли. Феликс понурился. — Я понимаю, как много это дело для вас значит. И сам готов вступить в ваши ряды. Ни капли мне не нравится, что я делаю. Считаешь, раз работаю там, значит, мне это по душе? — он продолжал сыпать вопросами, которые долго не мог спросить лично. — Или что когда я его рожу вижу, то не хочу ее набить? Ты меня кличешь предателем. Хорошо! Я предатель. А вон та, что у нас кухаркой работает, она-то своя? Так стелется перед этим Вилькой, как будто лично к Верховному Вождю пришла. Или нет, к этой, как её там, королеве Англии на аудиенцию. Заслышав такую версию немецкого имени, Вася издал едва различимый смешок, который можно было спутать с першением в горле. — Вилли, Виллечка — это ж надо уродиться с таким именем. Хотя и мое-то не лучше. Нехорошее оно, не советское. — Обычное имя. Странное малясь, но пойдет в целом. Наконец Феликс закончил с трапезой. Скромно поблагодарил Васю и отправился в коридор. Тот вышел вслед за ним и оперся плечом о стену. Пока Кравцов собирался, Гордеев неотрывно за ним наблюдал. В конце концов произнес: — На многое не надейся, но и совсем уж духом не падай. Мы посмотрим, что из тебя можно слепить и в какую работу запрячь. — Мне и этого хватит. Благодарю. — Только знай, что это очень опасно. Если впряжешься в это дело, не факт, что живым выберешься, — предупредил Гордеев. — Как будто бы я сейчас в безопасности. — И то верно, — проговорил Вася, пряча руки за спиной. — Бывай. И не болей. Тогда же Феликс наконец вышел в морозный воздух. Он точно не сможет забыть сегодняшний вечер, потому что именно тогда он ввязался в самую смертоносную и опасную авантюру в своей жизни.

* * *

Вернулся он затемно. Как раз, когда скрылся за забором, рядом проехал чей-то автомобиль. Идти выяснять чей же он был — задача на погибель, поэтому Феликс быстро юркнул домой и снял верхнюю одежду. И правда, совсем уже помешался на преследованиях, немцах и способах мести. Если бы не навязался в партизаны, тогда бы продолжал жить, как прежде. А сейчас чувствовал надвигающуюся, словно волну, ответственность, ведь он будет в ответе не только за свою жизнь, но и чужие. Только вот Кравцов понимал, что пока не готов был рисковать своей жизнью. Он не готов был с ней расставаться, думать о смерти и в целом так кардинально что-то менять. Но ничего — это чувство временное; оно уйдет лишь с приходом новой деятельности. Теперь перед ним вставала иная задача, куда более тяжкая. Как же можно было скрыть свою причастность к партизанам? Его, конечно, вечером не запрягали, но что, если в какой-то момент это начнется? А если его увидит Танька или Вильгельм? Это ведь всегда может произойти по чистой случайности. В этот момент Кравцов вздохнул с облегчением, поскольку никого из других немцев он не знал, да и водиться с ними не собирался. Надеялся лишь, что они не придут в гости к фон Райтеру, хотя за эти несколько месяцев такого пока ни разу не происходило. Мама нашла его в кухне, погладила по голове и обняла. Она ничего не спросила, но отчего-то Кравцов понял, что она обо всем знает и просто ждет его ответа. Мама, устроившись за столом, рассказала, чем местные поделились с бабушкой Раей: согласно слухам, немецкий Новый год прошел замечательно. И ели, и пили они хорошо. Потом устроили новогоднюю прогулку по ночному пустынному городу и пели во все горло. Даже, вроде как, зажигали огни и громко сигналили из своих автомобилей. Хорошо, что они не заезжали к ним на район: к феликсовой бессоннице прибавилась бы и злость. В целом, дела шли неплохо. Настолько неплохо, насколько это вообще можно было представить в их положении. Главное, что никого из них не коснулась коса смерти. Это действительно было самым важным на данный момент. Кравцов ненавидел несправедливость этого мира. Многие до сих пор уповали на помощь Бога. Какая же помощь Бога? Где он, когда происходит такое? Почему он молчит? Не зря советская власть отринула от себя это мракобесие. Люди должны надеяться только на самих себя, а не верить в вымышленных помощников. Тьфу-ты. А вот родные его верили. Даже образа стояли в углу, скрытые от посторонних глаз. Хоть церкви и монастыри снесли, вера у людей осталась. На это Кравцов махал рукой: главное, что у него был здравый рассудок. Также мама рассказала, что сейчас дела на фронте очень непросты. Об этом местные узнали из сводок советских газет. Немцы были в бешенстве от этих партизан, которые постоянно что-то расклеивали. Ночью стали чаще выводить патруль, чтобы ловили неугодных, но ещё никого не поймали. Таким образом, делали выводы: либо их мало, либо действительно новая опасность, раз словить не могут. В какой-то момент мама протянула ему треугольный конверт. — Когда мне его вручили, он был уже вскрыт. Посчитали, наверное, что можно его отдать. Феликс понял, что письмо было от отца. Он понял это ещё тогда, когда заметил слегка сплющенный краешек: он всегда так делал, чтобы его конверт выделялся среди прочих . Но бумага была иссохшая, будто залежалая. — Оно написано ещё до оккупации. Новых писем больше не поступало, — объяснила мама. Ну, конечно. Будут они передавать письма на захваченные территории... Кравцов схватил конверт и, вытащив письмо, стал жадно вглядываться в текст. Отец писал, что скучает по семье и верит в победу. Далее написал большое стихотворение, которое у них напевали в роте. Больше ничего там не было. — Как будто чего-то не хватает, — предположил Феликс, сам не понимая, что здесь было не так. — И мы так подумали. Может быть, не его это письмо? Кравцов вчитался в строчки, пытаясь понять, был ли это почерк отца. — Ну, вроде бы лично писал. А что здесь странного — понять не могу. Феликс попросил оставить это письмо в шкатулке и спрятать в шкафу. Он решил лично отнести это партизанам и выспросить, что они знают о местной почте. Внезапно ему захотелось проболтаться маме о партизанском отряде. Рассказать всё, что он о нём знал, поделиться, как упорно он пытался заполучить там место, упомянуть, кто там состоял. В один момент он остановил себя: нельзя, чтобы хоть кто-то об этом знал, ведь если фашисты когда-нибудь проведают о его участии в жизни партизан, то немедленно станут пытать его семью.

А если все равно станут, и неважно, что они не знали?

Кравцов отогнал от себя подобные мысли. Сейчас важнее всего для него было завоевать доверие этих неподкупных и смелых людей. И он собирался сделать для этого все, что в его силах.