Болезненные Мелочи Любви

Сигарета за сигаретой пропадает из пачки Мальборо. Зажигалка, будто знак свыше отказывается испускать пламя у кончика очередной сигареты, но упрямый солдат не обратил внимания снова поджег кулечек яда. Дым через рот изнутри промывал легкие, как железная губка по жирной сковородке, яд постепенно убивал слизистую. В носу жгло так, как будто в пазухах случилась изжога, когда Саймон выпускал отраву через ноздри в окно. Его завораживал вид серого, пыльного цвета дым который от силы существовал секунд пять прежде чем тяжелый молекулярный газ поглощали падающие снежинки и леденящий до костей холод. Еще вдох и тревожность Саймона все больше утихает от тепла, что несет отрава прямо в грудь, поближе к ледяному сердцу. Именно, Саймон бил безмолвную тревогу. Подозреваемая сейчас спокойно отдыхает после операции на ране в своей уютной, на её вкус, каморке. Гоуст никак не думал, что сопосеб причинить такой серьезный ущерб кому-либо, не считая летальных ударов. В драках его кулак нес в себе размеренную силу, точный расчет на последствия удара. А вот когда он бил Далию он вложил всю имеющуюся силушку, все на что были способны его мышцы в тот момент одним четким ударом прошло сквозь шов, сквозь кожу и застряло где-то с торсе подозреваемой предательницы заставляя спустя мил секунды потерять связь с реальностью и отдаться в принудительный сон. Как ему рассказали его богатырская силушка успешно разорвала шов и ушибла кишечник в нескольких местах. Думаю тут и объяснять не надо, что в связи с этим наемница минимум месяц не смотает переваривать еду без боли. Саймон ругал себя, наказывал табачным дымом собственный орган. Неосознанно он хотел испытать ту же боль, что причинил женщине. «Черт, нихрена подобного»— шипел в мыслях Саймон. Себя он убеждал, что просто снимает стресс, но знал бы кто-то посторонний если бы жил в его сознании то быстро раскусил бы этот недо-самообман. Мозг гудел от тревоги, что на выдохе дыма возвращал наверное в той же мере, что и на момент затяжки пропадала. Табак не лечит, говорили они, и были правы. Свободная от сигареты рука неустанно то поднимала то опускала пяти килограммовую гантель. Пять долбанных килограммов сжатых в кулаке не весили ровным счетом ничего и не помогали даже чуть чуть снять с тела и менталки напряжение, что грозилось разорвал его черепную коробку и выйдя наружу влепить хозяину пощечину а то и не одну. За что? А за потерю контроля над той чудовищной силой, что хранит его бицепс. За то что не учел то насколько у маленького, раненого, апокалипсиса размером с кончик ногтя, возможно хрупкое тельце. Саймон тряхнул головой. Жалость и неприятная эмпатия забывали про реальность, в которой это самое «хрупкое» на вид тельце хранит в себе башенных размеров эго, первобытный уровень жестокой брутальности и невозможную силу в метале так или иначе тяжелых протезов. Истинный киборг убийца, но черт возьми, маленькая комплекция ей совсем не подходила и все время вводила Райли в заблуждения. Он давно подметил, что что-то маленькое и хрупкое волей не волей притягивает интерес холоднокровного Лейтенанта. Такие маленькие, будто фарфоровые вещи он всегда хотел едва касаясь поверхности взять в ладони и кончиками пальцев изучать отдельные детали. Солдат внезапно с ухмылкой вспоминает как нашел в городской подворотне где сам рос на протяжении всего детства, серого, полосатого котенка. Это воспоминание всегда вызывало ностальгирующую улыбку на губах оперативника. Перед глазами, будто это было вчера, картина, как он берет маленькое сещевство в свои детские, не знавшие ни гантель, ни тренажерных снарядов ладони. Мяуканье пугливой прелести. Он помнит как гладил крошечное чудо по головке и как серый клубочек с растущем доверием подставлял макушку под ласковое прикосновение. А потом пришли они, гроза всей школы, страх всех младших классов. Старшеклассники. Отобрали, у немощного, не способного защитить даже самого себя Райли, котенка и бросили на проезжую часть. Водитель возможно подумал, что на дороге просто валяется старый пакет или клубок серой пыли и без задней мысли переехал его, в то время как подростки держали маленького Саймона и заставляли смотреть как с хрустом лопается маленький череп под колесом грузовика. Кровь, так много крови. Наверное это была его первая из многих истерик, первая ночь проведенная в слезах и криках от едкого воспоминания и взгляда желтого, выпавшего из раздавленного черепа глаза, что будто спрашивал саму его душу, почему он позволил ему умереть? —«Блять…»— ругнулся Саймон чувствуя, что от старого воспоминания уровень стресса и адреналина лишь усилился. Неужели придется прибегнуть к радикальнейшему методу? Гантелями уже давно не помогала мышцам отвлечься от мозгового штурма, а пачка сигарет подошла к концу. Окурок был небрежно брошен в окно после чего Л.Т. засунул голову обратно внутрь теплой комнаты и закрыл его.

***

Душ. Возможно поможет душ. Без разницы какой, теплый, холодный, даже ледяной сойдет, тепмеретара воды не важна, ведь вполне возможно, что медсестрички уже израсходовали всю горячую. Не стоило себя обнадеживать. Дверь тихо заперлась за солдатом который машинально начал скидывать с себя одежду, свитер, футболка, штаны, все полетела на холодный кафель. Прохлада ванной комнаты не приятно опускалась на разгоряченную от стресса и напряжения кожу. Экий мотиватор побыстрее залезть в старую кабинку и включить не сильно молодой душ. Снимая боксеры Саймон едва глянул на себя в зеркало над раковиной. Он редко себя разглядывал, нахера в конце концов, но подметил, что шрамов немного прибавилось. Не сильно заметно для окружающих, но на своем теле владей прекрасно различал и знал откуда и как появился тот или иной рубец. Ткань туго сползла по круглым булкам, которые по видимому сами собой накачались когда Лейтенант занимался в зале, причем его полушария, которым могут некоторые позавидовать многие девушки, никак не тревожили его, сам переодически шутил, что это его мягкая подушка благодаря которой сидеть удобнее. Ненароком солдату вспомнилось как одна из его «одноразовых» партнерш после удачной для обоих ночи шлепнула его по ней на прощание. Боже господи, каким сейчас смешным и неловким казалось то воспоминание, хотя тогда он был в гневе. Вода зашумела бурным потоком капая из дырок в душевой лейке, лишь из любопытства Саймон решил крутануть кран в сторону с красной точкой. Быть того не может, пошла горячая! Это равносильно увидеть единорога, или хотя бы Далию без этой бесящей вуали. Капли кипятка бьют по кожному покрову разогревая мышцы под ним. Сегодня Райли может позволить себе позлорадствовать наличием горячей водицы. Но блять и это не помогает. Даже повернув краник в противоположную сторону не стало легче, напряжение не исчезало под ледяным потоком и он с досадой настроил теплую воду. Нихрена ни помогает. —«Блять...»— снова выругался солдат упираясь плоскостью от запястий до локтей рук о холодную плитку на стене. Вслед на квадратик кафеля опустился и лоб. Ни мороз ни холод ни могли дать ему желанное спокойствие в голове. Он медленно превращался в клубок нервов, оголенных проводов, еле избегающим капель. Этот бесконечный стресс как монстр из под кровати, которого в детстве боялся маленький Гоуст, реально пожирал его всего и полностью. И все из-за чего? Точнее из-за кого? А если еще точнее из-за какой такой твари с черно-седыми волосиками и протезами конечностей он так стрессует? —«Блядина…»— кряхтел он заглушенным от шума воды голосом. Кулаки упертые к кафельную плитку на стене сжались в размеры шаров для боулинга. Не будь её, тогда… блять, да все было бы лучше если бы Лассвел не пришла гениальная идея нанять в помощь наемника нарцисса. Было бы всем лучше если бы бы этот самый едкий цветок не был таким гениальным оперативником и мастером своего дела. Если бы не она… если бы не это самолюбие… неприступность… запах… бедра… —«Блять.»— уже твердо рыкнул назревающий тревожник подавляющий желание разбить кулаком квадратик кафеля. —«Причем тут бёдра?!»— шептал с миной раздражения член сто-сорок-первого, хотя знал ответ. Это был один из его любимых раздражителя из ходячего сборника по имени Георгин. Он неосознанно прощал ей некоторые пакости лишь вспоминая о её шикарном заде. Уж что что, а мясо Саймон предпочитает костям. А тут такая сочная груша, ходит, выебывается, черт… Капелька теплой воды скользнула вниз по чувствительной кожице заставляя вздрогнуть. Мать его, одно только представление о прелести, которой не стесняясь обладала госпожа враг, превратила хранящий вечное спокойствие агрегат в камень. «Господи боже, нет, не сейчас, ни из-за неё!»— мысленно орал на свой чертов инстинкт Саймон. Он старался не смотреть вниз на свой вполне гордый размер. Впервые он не был рад возбуждению, проблема сейчас была чем-то ужасно стыдным, непристойным, неправильным, её не должно было быть. Но вот она здесь, в паре дюймов от взгляда и взять и убрать в ящик с надписью «разобраться в другой раз» как ни крути, не получится. Зная себя он понимал, само это не пройдет он опустил одну, дрожащую от злости, руку вниз к «проблеме». «Ну, может хоть это снимет ебучее напряжение»— хрипел Саймон и неуверенно, нехотя сжимая себя по середине, заставляя глухо зашипеть. Слишком туго сжал, и все же хватка даже при понимании не ослабла. «Это будет быстрая дрочка, только быстрая разрядка»— врал себе он пока его сознание придумывало как бы лучше будет её взять, если уж представилась возможность наконец задуматься об этом. Сколько бы солдатик себя не убеждал, а знал что хочет. До таких каменных как у скалы твердостей хочет прижать надоедливую смерть, состоящую примерно на половину из метала, к стене, к столу, к чему угодно, но прижать так чтобы та не рыпалась, не язвила своим надоедливым языком пока голодный мужчина будет делать затяжку из её шеи. Ему до подергивания яичек хотелось увидеть ее хоть раз беспомощную, поддающуюся и податливую ему, его желанию, которое превратило его в стоящего под кипятком, озабоченного одной сучкой, пса с собственным кирпичом зажатым в ладоне. Хотел заставить её смутиться, впасть в шок от его наглости, которую бы перестал сдерживать Лейтенант. Ему нужно было хоть раз заставить её замереть, впасть в ступор, чтобы четко представить реакцию, но блять, нет на свете такой вещи, которая не оставит Далию не невозмутимой. Фантазия летела в своей свободе дальше в пекло Ада. Представляло голодные до мяса и тепла её ляжек ладони хозяина на сочных булочках, что возможно идеально бы поместились в них. Внутреннюю и холодную сторону её подколенья смыкающиеся с изгибом его локтей. Рука резво и туго скользила по сильно дергающейся плоти и иногда захватывала у начала нежной, налитой кровью головки, будто имитируя проникновение в возможно, исходя из её крошечных габаритов, узкое для него лоно. Как бы она наверное шипела, её ногти могли бы впиваться до синяков, возможно до дыр от железных ногтей, в его спину и черт видит, ему было бы наплевать. Его сознание было бы наполнено ароматом капны двухцветных волос. Неважно чем она пахнет, какой аромат у её кожи, он все равно поглотит своими легкими весь присущий запах до последней молекулы. Возможно она бы застонала от слабой боли когда он наконец резко и рвано от перевозбуждения толкнёться внутрь и заполнит её до пределов. Саймон. Не то застонет не то заматериться она используя его имя как самое ужасное проклятие. А он бы лишь толкнуться снова, потом еще, еще и сорвётся. Как пес с цепи увидев огромный кусок мраморного мяса, на блюдечке с серебренной каемочкой, зафаршированного, как бонус, переломленным его страстью, высокомерием и стонущей от проигрыша, гордыней. Саймон. Вновь услышит он, но уже в звучании стона либо восхищения, может даже удовольствия. Её руки, холодные и металические, будут нагреваться обхватывая его тело ища опору и цепляясь за него как за ветку над обрывом. Он подарит её тонкой шее укус, метку, потом пойдет поцелуями по охватывающему шею подобно кольцу шраму оставляя синяки в тех местах где все увидят, где все заметят и будут знать от кого они. Саймон. Вдруг недовольно фыркнет маленькая прелесть и затянет его в поцелуй. Желейные ногти впившиеся в его скала бы лишь раззадоривали его и поровоцирывали пожирать и кусать алые губы и шрамы в двух изящных уголках. Он ведь когда-то их видел, и черт, если бы он был под таким же неконтролируемым стрессом точно бы затвердел. Изысканно алый цвет не то натуральный, не то смешанный из тысячи оттенков помады, из его воспоминания манил, пробуждал самые первобытные и дикие фантазии. После разрыва поцелуя она бы со схожим с его голодом начала выцеловывать его лицо стягивая маску. А он бы позволил, с отчаянной радостью поддался бы. Саймон. Снова бы застонала она в тот же момент как его сердце пропускает удар одновременно с тем как Гоуст со всей силы сжимал её ягодицы кусая за косточку ключицы провоцируя сладкий хрип, а поможет даже полустон. Укусы могли бы заполонить всю её шею, линию изящно острой челюсти и чувствительные точки за умилительно маленькими раковинами ушек. Саймон. Его имя, данное ему покойной матерью при рождении за все эти годы успело стать чужим и чуждым его слуху. Но слетая с её изысканно алых губ он хотел быть именно тем мужчиной которого она раз за разом отчаянно зовет. Он буквально чувствует как тяжелые ляжки сдавливают его вокруг поясницы когда рука теряет контроль над движениями и ритмом. Предел близко. Он даже где-то в голове слышит как громко бьется его кожа о кожу желанного, покрытого шрамами тела. Саймон. Выдыхают в дрожащем стоне губки напротив и в следующий момент тело, которое он как будто реально ощущает под подушечками пальцев дрожит и, черт, он тоже уже на пределе, осознает брутальные финальные движения внутрь и, о господи, взрыв всего организма. Каждый нерв его тела издает один единый рык, что сливается в рев и тянуться прочной струной пока из него не выльется все, что накопилось. Пока не брызнет большой белой кляксой на кафельную стену унося с собой напряжение и излишний адреналин. Саймон… Вновь тоскливо, будто понимая, что сейчас исчезнет, дрожащим голосом прошепчет его любыхимый враг ему на ушко. Он сделает последнюю затяжку её аромата и наконец медленно, также нехотя как и начинал, откроет глаза объявляя конец самосозданного шедевра оранжево-черного видео. Его взгляд встречает белый кафель и постепенно исчезающая, благодаря воде из душа, кляксе. Тепло пропало и на кожу противно текла умеренно холодная вода. Закрыв глаза он снова представляет её губы на своих, но без толку. Это уже не то. Как-то печально он закрывает кран и наконец выходит из запотевшей душевой кабинки вставая на тонкий и холодный коврик мокрыми ступнями. В запотевшем зеркале стоит незнакомый человек. Тот который, как ему казалось умер, умер в той могиле, в которой его заживо пытались захоронить. Не Гоуст, не Призрак, а Саймон Райли, тот кого звала его ненастоящая, ненавистно прекрасная фантазия. Потерянный и забытый в холоде мужчина, что вновь понял, насколько несправедлив и жесток этот холодный как его сердце мир.