Болезненные Мелочи Любви

Свет из коридора упал на слегка сгорбленную спину женщины. Пистолет был все еще крепко зажат в тисках железных пальцев, но поток давящих мыслей прервался, что уже радовало. Уши непроизвольно както по звериному дернулись пытаясь опознать человека стоящего за ней в дверном проеме. —«Чего тебе надо?»— спрашивала она замаскированным, спокойным голосом. Тремор спал, и слава богу, дрожь пробивавшая тело как разряд в сотни вольт пару мгновений назад только бы вызвала вопросы у неизвестной персоны. Она звучала так как буто знала что там стоит именно Саймон, на то и был расчет. Чтобы выглядеть уверенние надо претворяться и говорить так будто уже обо всем осведомлен, что Далия делала наверное слишком приторно и часто, за что заработала прозвища гордой суки и высокомерной стервы. —«Допросить предателя.»— голос солдата, как гром с вершины Олимпа, громкий и строгий звучал подобно готовому приговору. Ему не нужно было приглашение, чтобы войти в личные покои злобного душегуба. Дверь закрылась за широкой спиной оставляя двух врагов в полной, изолированной темноте подчеркиваемой оранжевой подсветкой от тусклой лампы на вытяжке. Без опаски и со спокойным как у святого отца шагом он прошёл глубже в обитель зла и сел на стул рядом со своей любимой головной болью. Каждое движение было напряженно железом решимости отчего казались механическими. —«Я не собираюсь отчитываться в том чего не делала перед… а кто ты блять вообще такой? Какое право имеешь требовать что-либо от меня?»— недовольно и громко возмущалась особа с жирнейшим на планете эго, делая глубокий глоток водки прямо с горла, чтобы еще немножко успокоиться и расслабить натянутую тетиву напряжения, что казалось еще чуть чуть и порвётся пропуская на поверхность возможно нервный срыв, а возможно и приступ ярости. —«Я твой лейтенант, Далия, старший по званию и самый приближенный в отряде к званию капитана.»— Гоуст сам не понял почему стал говорить спокойнее, с меньшей сталью. Возможно сие негативное влияние на него оказывала жалость вызванная неважным видом женщины. —«Я имею все полномочия допросить свою подчиненную.» Выглядела наемница и правда не очень. Вполне ожидаемо, в конце концов она только встала с операционного стола. Гоуст заметил, что и без того бледная шея была бумажно белой, как у мертвеца. И даже мелкая дрожь не ушла от орлиного взгляда, что едва читалась в механических плечах. —«Я не твоя подчиненная. Ни твоя, ни Прайса, ни даже Лассвел или Шеппарда.»— брезгливо огрызнулась русская убийца ставя бутылку обратно на потрепанное лаковое покрытие стола, чтобы обвить освободившуюся руку вокруг собственной талии. Послевкусие анестезии постепенно спадало уступая место тупой боли от швов и синяков где-то под зашитой кожей. Становилось больнее и скрыть это без таблеток было всё труднее с каждой минутой. Мимо внимательного взора Райли не ушло это болезненное зрелище. В глубине души стало стыдно, ведь именно он обрек её на эту боль, от его удара порвался шов и повредились её внутренности. Напряжение упало с плеч и он со вздохом продолжил: —«Просто расскажи, что там произошло. Учти, я сразу пойму если ты врешь.»— он старался звучать строго и невозмутимо, но сочувствие и вина все же дрогнули в грубовато низком голосе. —«А что, наконец задумался о том правильно ли ты все понял?»— усмешка, горькая и унижающая своим присутствием в её голосе, сорвалась из под вечно хранящей свое место на незримом лице вуали. —«Вспонимл, что ты все же человек а не компьютер и возможно ошибся?» —«Блять, да!»— рычал Райли готовый придушить её чтобы выжать из неё как сок в стакан правду.—«Поэтому будь любезна пролить свет на эту ситуацию со своей стороны.» Далия ненадолго задержала взгляд на ткани маски скрывавшей мужское лицо с узором черепа. Потом заглянула прямо в глаза, в глубокий карий оттенок кусая за самую душу своей пронзительностью. —«Сначала извинись.» Это звучало как глупая шутка. И тем не менее, женщина знала чего она хочет, знала о чем просит. Понимала, что это давольно личная просьба и что Призрак Райли далеко не с первого раза пойдет ей на встречу. —«Ты серьезно?»— мягко говоря шок лейтенанта прибывал в еще большем шоке. Он конечно ожидал выкрутасов от женщины, но не требования извинений. Это капец шокировало, до него наконец дошло, что она обиделась. Чувство вины граничило с гордостью за то, что он был первым кто хоть как-то задел наемницу. —«Извинись за то, что безосновательно ударил.»— повторила Георгина с более явной настойчивостью. Сейчас он наверное впервые так смотрел на неё, так… по настоящему, чтоли? Впервые заметил в ней не наемницу, не тварь, которую она презентовала миру, а женщину повидавшую многое и при этом почувствовавшую так мало. Пережившую многое, при этом оставшись дерзкой как желто-клювый птенец. Слова застряли в горле, от чего вдруг простое «прости» показалось ему таким стыдным и возможно даже… интимным словом? —«Мне…»— начал было Саймон, но понял, что начал плавиться как пломбир под апрельским солнцем от взгляда угрозы жизни миллиарда людей. Она глядела на него как мать ждущая объяснений от сына за двойку. Как отец узнавший, что сын стрельнул из его кармана сигарету. С укором и ожиданием услышать то чего хочет, а хотела она раскаяния. —«Прости... Мне жаль, что я не разобравшись ударил тебя по больному месту…»— выпалил наконец лейтенант, сдержавшись что не зажмурился как маленький ребенок. Далия будто издеваясь продолжала жечь в нем дыры своим железно острым взглядом. Но всетаки со вздохом отпустила его с поводка тысячи и одного единственного обвинения. —«Не слишком искренне и капец не убедительно, но пойдет»— взохнула она чувствуя, что боль и тревога сходят на нет. Она отказалась показать, что извинение все-таки её порадовало и успокоило, что было бальзамом на душу. —«Теперь рассказывай, о чем ты болтала с нашим «клиентом-мишенью» Макаровым?»— он пытался, честно пытался скрыть румянец стыда, но тот приступил на щеках, благо замаскированный под темно-серой тканью маски. Он тоже больше не мог выдерживать зрительный контакт и увел взгляд гулять по комнате и позволил цепляться за все, от узора на плитке, до отдельных крупинок в банке с белым рисом. За всё кроме любимейшего врага. Минута молчания показалась вечностью, но скрип стула, о спинку которого, с растущем расслаблением перед началом рассказа, облокотилась женщина прервал толстый слой пуленепробиваемой тишины.