Болезненные Мелочи Любви

Звон в ушах казался оглушительным. Темнота не проходила и не желала спадать с глаз. Башня раскалывалась, тело пронзала фантомная боль. Кстати что там с телом? Ноги вроде шевелиться. Шея по ощущениям затекшая, но благо не сломанная. Пересилив себя и грань между реальностью и миром «после», наемница раскрыла глаза. Зренение плыло как пьяные кораблики в шторме. Зрение отказывалось вернулось в норму, и легкая дезориентация напрягала сознание. Заставив себя сесть женщина повернула шею в сторону, раздался хруст и позвонки встали на место. В паре метров от неё лежал разорванным взрывом солдат Конни. Картина называлась «месиво», кровавое месиво. На том месте где обычно у людей начиналось туловище все было уничтожено, а вот две конечности ниже были относительно целым. Остались только сломанные наеницей ноги мужчины, что выглядело как половинка человечка Лего. Выходит её откинуло взрывом. —«Пиздец я живучая.»— хохотнула в шоке Далия ощупывая себя проверяя на наличие конечностей, которые благо присутствовали. Она медленно встала и сделала шаг. Находилась она уже у двери технического коридорчика. Дверь тоже пострадала от взрыва и взламывать ничего не пришлось. Глянув в пластину из гладкого метала Далия ужаснулась, вуаль куда-то делась. Сгорела во взрыве? Оторвалась? Остаточный звон в ушах заглушал приближающиеся шаги. Шея наконец соизволила без боли поднять голову вверх. Пистолет в руке инстинктивно нацелился на приближавшегося мужчину. Гетерохромные глаза наконец видели четко и ясно, как у орла. Но почему-то сейчас хотелось, чтобы зрение снова пропало, желательно чтобы у стоящего напротив Саймона тоже. Оба застыли, будто обоих заморозили в криокамере, никто не смел двинуться. Лицо — одна из многочисленных тайн наемницы, не было прикрыто завесой черной тайны. Больше нет. На Саймона презрительно и недовольно смотрели два разноцветный глазика. Слишком сильный контраст, небесно голубого и почти черного карего, идеально вписывался в полную противоречий Далию. По давольно мягкому личику проходило пару брутальных шрамов. Не рассказанные истории, не разгаданные тайны. Гоуст вглядывался настолько внимательно, что заметил легкую седину на брови над правым глазом. Взгляд больших, из-за её увлечения котиками, зрачков был черезмерно грозным. Будто летящие со свистом в него пули смотрели глубже чем в душу. —«Что…?»— прервала толстую на ощупь тишину наемница.—«Готова поспорить у тебя пол маской не лучше.»— фыркнула покрытая шрамами женщина, пытаясь спрятать тревогу пеленой сарказма. Гоуст крепче сжал в кулаке найденную черную вуаль. Когда он ее нашел сразу подумал, что любимый враг уже двухсотый. Его облегчение и напряжение наконец не воевали, а благоговейно молчали на затворках сознания. Женщина опустила пистолет, крошечные зрачки стали чуть меньше, когда она немного успокоилась. Это только внешне она выглядела спокойно. Внутри она рвала и метала всё вокруг, но боролась с желанием разорвать его на части, за то, что он увидел её такой. Под его тяжелым взглядом становилось тепло и неуютно. Это не был взгляд триумфа, издевки, отвращения, нет. В нем было, противное всему её существу, принятие такой какая она внешне есть. Гоуст никогда не строил догадок, как она возможно выглядит, и сейчас убедился, что правдоподобнее представить её бесподобный лик он бы не сумел. Через что же должен пройти человек, чтобы заработать все эти шрамы и обрести настолько опасный взгляд? Сколько боли терпело её лицо, чтобы так очерстветь? Что же с ней было? —«Ну…»— вздохнула Далия скрещивая руки на груди.—«Так и будешь пялиться или уже скажешь что-нибудь?»— требование на самом деле было просьбой, мольбой услышать, что угодно кроме лжи. А может ложь будет даже лучше правды? Плевать… сейчас плевать, все равно он уже всё увидел. Гоуст молчал. Слишком тяжело и долго молчал. Слов не было. Казалось бы, это лишь классическая случайность, но она обернулась во вскрытие карт соперника в игре, где главное правило — не вскрыться. Пальцы рук немели с каждой промолчавшей секундой. Чем больше он молчал, тем больше тонул в цунами мыслей и вопросов. Её взгляд, пронзающий как иглы, не пугал, а только ранил. Ранил его пониманием того, что женщину что-то сломало, окончательно и безвозвратно. Глаза, а именно то как она на него смотрела, даже возможно не нарочно, говорили с ним на языке знакомой ему боли. Будто рассказ о том, что спасать её было некому и пришлось обратиться в пепел, чтобы родиться вновь гордым, но уже покалеченным фениксом. От осознания хотелось схватить её и прижать к себе, загородить от мира, что превратил некогда обычную, возможно прекрасную, женщину в израненного монстра, неспособного залечить собственные раны. Жалость всегда присутствовала, когда Райли хоть и мельком, но смотрел на наемницу, но сейчас добавилась и жгучая вина и отвратительный гнев. Вина за то, что он не мог хоть как-то защитить прошлую Георгину от таких кординальных изменений. Гнев на тех, кто был рядом, но не уберег её от шрамов, протезов, от ледяного чудовища, которым она стала. —«Ты…»— начал было Гоуст, но тут из его руки вырвали сжатую вуаль. Далия прошла мимо и попутно возвращала ткань на место, закрепляя невидимки под челкой. Да, она передумала. В последний момент решила бежать от правды, которую гарантировал Райли, которую Цветочек была не готова услышать. Не сейчас, ни при таких обстоятельных. —«Остальные дальше побежали?»— теперь на Гоуста обернулось лицо, привычно скрытое за слоем непроглядности. Он был готов на смерть об заклад биться, но точно уловил, что интонация стала другой. Если минуту назад она говорила по человечески, с каким-то страхом быть осужденной, то сейчас она вернулась к холодному безразличию. И это будто переворот всех его бывших клише о ней, напомнило ему — Далия, где-то глубоко внутри, все еще человек. Привычное «плевать на всех» снова читалось каждом слове и движении, знал бы он какое напряжение пряталось за этой маской. Нет, пусть не знает… Гоуст снова сжал кулаки, но не для удара, а чтобы скомкать в них зародыши эмоций, на которых он возможно бы ударил её, за проявленную бесчеловечность, благо он давольно быстро напомнил себе, что «быть тварью» её осознанный выбор. —«Да…»— холодно и презренно подтвердил Гоуст. Он снова заметил у неё кровь бежавшую сквозь одежду. Но в этот раз не кинулся помогать, а лишь безэмоционально—апатично окинул взглядом поле коровой битвы. Тринадцатый отсек был заляпан кровью и трупами, убитыми настолько бесчеловечно, что случайный человек бы не поверил в то, что стоящая перед ним женщина, в которой от силы чуть больше полтора метра роста, совершила эту массу непростительно жестоких убийств. К тому же признаков боли она как обычно не проявляла, очевидно благодаря сильному обезболивающему препарату, да и не выглядит так будто ей нужно помощь. Как в прочем и всегда… Заставив себя не волноваться он прошел мимо наемницы слегка задевая её левый бок локтем, будто говоря мол «не отставай». Вот только Далия едва заметно вздрогнула. Будто провела краем бумаги по пальцу, не легко, а прям так с напором, раздирая кожу до мяса тонким лезвием формата А4. Или будто глубоко воткнула иголку себе под кожу. Но важно не то, на что было похоже неприятное ощущение, важно, что она вообще эту, так скажем, боль ощутила. Он коснулся именно того бока со швом, нарочно или нет, но мягко. Возможно хотел специально прорваться сквозь нечувствительность её тела под викодином, чтобы она обратила внимание и сразу последовала. Глянул бы он после этого на свой локоть, заметил бы кровь, и врятли смог бы оставаться таким же безразличным к её ранам. Далия сильнее занервничала, осознавая, что обезболивающее теряет эффект. Она всегда знала когда это происходило, в голове всегда появлялось чувство похожее на мигрень, но притупленное, и постепенно усиливалось. Эффект всегда спадал по уровням, сначала немного, потом еще, потом ощутимо терял хватку, а после боль уже вполне ощущалась. И к несчастью побочным эффектом было усиление боли из-за кратко временного «синдрома отмены», можно было бы его стерпеть, что неприступная каменная горгулья умела уж слишком хорошо, но вместо этого она давилась новой дозой наркотика. Особенно сейчас, когда почти каждый час они с командой куда-то топают. Боль — ее наркотик, её слабость, которую она из-за гордыни не позволяет увидеть. Но также забывает, что тем самым не позволяет себе помочь или спасти от утопления в апокалипсисе собственного разума.