Болезненные Мелочи Любви

Утро. Ледовое и ни к чему не обязывающее утро. Хоть обстановка и не совсем знакомая никто особо не теряется. Встают себе, чешут отлежанные бока, идут на кухню. Как истинные британцы начинают утро с чашки горячего черного чая, а дальше проводят утро кто как. Прайс идет работать. Газ зависает в потолок, от нефиг делать. Саймон же предпочитает проводить выходные в спортзале, гоняя мышцы до приятной боли. И только выбивающаяся из клуба интеллектуалов русская поклонница Морфея, что предпочитает спать до самого обеда. Будит её только настырная, зов природы, неотложное дело в ванной. Перевернувшись с удобного бока на спинку она пару минут отказывается открыть глаза. Но нужда сходит в ванную лишь усиливается, об этом сигналит головная боль. Такая навязчивая мигрень, что имеет гаденькую привычку усиливаться. Это как звоночек. Предупреждение, что надо глотнуть пару таблеток. А также призыв к действию, на который Далия ведется, сложившись книжочкой садиться на краю кровати. Пальцы проникают в волосы и почесывают кожу головы, будто пытаясь найти кнопку и отключить неприятный болевой раздражитель. Отбрасывает ночную повязку для глаз и прет в ванную. По пути нечаянно запинается о тумбочки и незнакомые углы новой жилплощади. Долго не может найти ручку, потому что она, негодяйка, не как раньше с лева, а нарочно, видимо, чтобы позлить Георгину оказалась с права. Наконец разобравшись с дурацкой дверью она шагает на холодный кафель. Не будь у неё протезов вместо ног, было противно и холодно. Но все равно она как по привычке становиться на больший, ворсистый, синий ковер перед раковиной. Умывшись холодной водой она наконец в силах продрать сонные глаза, поднять тяжелые из-за мигрени веки. На неё смотрит недо-Билли Айлишь. Такими сонными глазами, будто неделю без перерыва пила кофе. Всё также заглядываясь на себя в зеркало она чистит зубы, чему уделяла больше чем уходу за кожей. Разглядывает свои шрамы. Задается вопросами почему те раны, что были нанесены за много лет работы наемником не зажили до конца? Клетки же способны регенерировать, так почему кожа не стянулась полностью? Даже наложенные в прошлом швы, на уголках разорванного рта оставили рубцы. По форме своей похожие на многоугольчитые звездочки с плавными переходами. Жаль что нет крема, который как марщины может заглаживать шрамы. Ей хоть и не слишком важна собвенная красота, она знает, что прекрасна. А тех кто так не считает без труда очарует её игривая харизма, если Георгина того пожелает. Основной уход за лицом окончен и сейчас вступает в ход единственная используемая ею косметика. Тушь и матовая помада, а ля тинт. Все же так у неё еще со школы повелось: не заморачиваться с полным мейком а подчеркнуть то, что от природы красиво. Тушью обычно разделяла реснички на маленькие пучки. Пустяково. Небрежно. Будто это что-то обязательное но не слишком веселое дело, которое хочется сделать быстро и забыть. А тинтом любила создать милый корейский эффект. Всего-то красила серединку и растирала пигмент губками. Получалось всегда по разному, но всегда удовлетворительно. Причем только этот оттенок помады так элегантно вписывался в её внешность. Темный алый. Изысканный цвет, что подходит немногим. Он раскрывается только тогда, когда подчеркивает, а не выделает. Это как её стандартная база, не для красоты, а для стандарта и привычки. И все равно, после небольшого макияжа она одевает на себя эту заношенную вуаль. Ведь все же лицо она привыкла прятать. Чтобы не узнавали. Чтобы не могли вычислить в толпе. Её нет ни в одной базе данных, не в один компьютер или банк не занесена. Она никто. В мире её не существует, а значит и лица у призрака быть не должно. А макияж всегда, без исключения она делает для себя одной. Так, для души. Наверное, чтобы напомнить себе, что она женщина, а не ламинат. А вот с волосами уже начиналась морока. С переднего плана из-за небрежной стрижки её прическа выглядит как постоянное каре. Коротко обрезанные патли торчащие в все возможные стороны, только не лежали прямо. Этот эффект получился не специально, так получилось, что переодически летящие в неё ножи срезали пряди по краям. Её парикмахером по факту была смерть. Но вот сейчас она тянется к затылку и пару мгновений возится с пучком на голове. Последняя шпилька вывалилась из прически и распустилась длинная косичка. Почти до самого пола. Растрепанная длинная косичка переливалась то черными то седыми прядками. Ей добрые двадцать минут пришлось расплетать это безобразие, в процессе думая о том, что может реально обрезать всё под каре? С переднего плана ей вполне шло, так можно же и полноценное забабахать! Но все равно она прочесала все колтуны, по прядкам, каждую. Заняло это минут десять, что давольно время-затратно. А потом по новой косичку собирать еще десять! И того на одни только волосы у еще сонной наемницы ушло примерно полчаса. Зато теперь на ее затылке красуется новая, аккуратная улитка. Но прическа ни на мгновение не избавила от начинающейся мигрени. Пока она занималась своими волосами эффект нечувствительности к боли сильнее спал. Сильнее стало и ощущения ран, тяжесть протезов. Все мелкие болячки сейчас усилились в несколько раз. Привыкнув к наркотикам она отвыкла от ощущения боли. А больно было. Очень. Один только её недавно раненный бок, и новоиспеченные раны с последней миссии выли как стая смертельно раненных волков. Становилось еще хуже, боль слегка задавила ребра изнутри. Она уже тянуться к привычному месту в ванной полке, где стоит заветная цилиндрическая баночка оранжевого цвета, с грамоздкой белой наклейкой, что крупными буквами повествовала о содержимом. Викодин. Её единственная отдушина, спасательный круг от промывающей тело, ознобной боли. Взяв баночку она сразу подметила одну деталь: легкая. Бутылек казался невесомым. Уже напрягало. В идеале свежая упаковка должна весить как нераспакованный киндер-макси. Эта же, будто в самом деле пуста… Подозрения оправдались, на дне не было даже пылинки или крошечки от белой таблетки. Пусто. Нет её жизненно важного лекарства. «Ладно,может я не заметила как все съела»— думала женщина, но уже на подсознании знала, что так быть не могло. Она лично вчера, по приезду, пересыпала остатки из прошлой баночки в новую. Точно помнит как в нос бил странный запах припоратов, из которых намешали таблеточки. Ладно, может она что то путает. Может правда забыла как все съела? Надежда, как говориться, умирает последней. И она полезла в дорожную сумку, где должны были лежать еще примерно сто маленьких упаковок. Её месячный запас. На миг надежда вернулась, из сумки виднелись баночки, их оранжевый цвет и белые крышечки. Единственное, что всееще тревожило, это невозможность увидеть содержимое из-за больших белых наклеек. Пальцы судорожно и в надежде тянуться к первой попавшейся баночке. Легкая. Такая же легкая как её взятая с полки. В грудь кольнуло тревогой. Она тряхнула баночку. Тишина. Нет шороха заветных таблеток. На эмоциях она вывалила всё содержимое сумки. Бутыльки с пустым грохотом полетели на пол. Она как одержимая рылась в куче пустых сосудов руками, надеялась найти хотя бы одну полную. Но мечте не суждено было сбыться. При этом она знает, что не могла и эти съесть. Она бы запомнила. Такое количество попросту прожгло бы ей весь желудок. Да и чисто разумно она бы не докатилась до того чтобы сожрать всё! Ведь даже повода не было. И тут она глянула в зеркало. Всё ожидаемо поплыло на нервах. Стало плохо. Не от спавшего эффекта, а так как бывает преступнику ожидающего суда. Камень в сердце. Непроглатываемый ком в горле. Тяжесть в пустом желудке. В отражении за ней будто стояла тень. Подобные глюки она часто ловила, когда накатывала паника. Тряхнув головой всё пропало. Но не на долго, о чем Далия прекрасно знала. Сейчас нельзя впадать в ступор или панику. Нельзя, иначе потеряет еще больше времени. Иначе станет еще хуже чем уже есть сейчас. Надо собраться. Понять куда делись таблетки. Выяснить где сейчас её кругло-форменная дурь. Но мысли не шли. Мигрень блокировала внятный поток идей. Оперевшись руками по краям раковины она чувствовала как холодно потеет. Как туго к её горлу подступает паника. Черт, эта зависимость её по правде довела до не лучшего состояния. Мерзко признавать что она без какой-то жалкой таблетки трясется так, будто её часами шпыняли электричеством по всему телу. Нервная система уже на бекрень. Взгляд судорожно мешается по пяти точкам в водопроводном сливе раковины. Она чувствует что сейчас из неё выйдет вчерашний картофель из Макдональдса. И тут цепляется за что-то, что не должно тут быть. Мелкая деталь, но пронесшаяся как триггер. С той же резкостью, что загорается новая лампочка в кромешной черной тьме. Небольшая кучка пепла. Странного коричневого оттенка. Вмазав чуть чуть на палец она понюхала. Сигаретный пепел, сомнений нет. Но не её сигареты, тем более она не из тех кто предпочтет курить в ванной. Эти пахнут сто процентным табаком. Едким, натуральным дымом. —«Прайс…»— произнесла она. Имя, некогда ассоциирующиеся с бородатым добряком, теперь было произнесено с убиваемой, тревожной яростью. —«Сволоч» Миг. И в железную раковину со всей силы летит кулак. Осталась вмятина. Но наемнице было не до этого. Она уже вырывается как разряженный вихрь из комнаты, пинает со всей своей яростной дури двери на пути. Пока идет почти не моргает, будто пытается сквозь стены прожечь взглядом сидящего в своем новом кабинете Джона «Браво 6» Прайса. Она не думает, что сделает когда ворвется в его кабинет. Как будет действовать. Ей плевать. Она настолько в ярости, что разум сам ее боится. Мигрень и немая телесная боль, лишь усугубляют её неразумную ярость. Бедный Прайс. Он еще не знает какая пизда с ним вот вот случиться…