«Правила притяжения»

Утро в больничном крыле началось с приятного визита. Дверь скрипнула, и в палату осторожно вошли Гарри, Рон и Гермиона. — Как ты? — первым нарушил молчание Гарри, с беспокойством глядя на ее загипсованную руку. Элиза, бледная, но уже пришедшая в себя, слабо улыбнулась. —Жива. Мадам Помфри говорит, что кости срастутся быстро. Спасибо, что навестили. Ей было искренне приятно их видеть, но уголком сознания она все же выискивала в дверях другую, рыжую фигуру. Джорджа. Разговор зашел о вчерашней победе, и Гарри, понизив голос, поделился проблемой: —Это яйцо… Когда открываешь его, оно издает оглушительный писк. Я не понимаю, что это значит. — Может, оно хочет, чтобы его поджарили? — предположил Рон, и Гермиона закатила глаза. Элиза, поморщившись от легкой боли, когда нечаянно двинулась, дала совет: —Гарри, Седрик Диггори — парень неплохой. И он старше, опытнее. Почему бы тебе не попросить у него совета? Думаю, он не откажет. Гермиона одобрительно кивнула, а Гарри задумался, будто эта мысль ему в голову не приходила. Они посидели еще немного, но вскоре ушли, оставив Элизу в ожидании. Оно закончилось только в обед, когда в палату ворвались Фред и Джордж. — Наша жертва сурового дурмстрангского воспитания! — провозгласил Фред, размахивая пакетом с едой из кухни. — Принесли тебе настоящей пищи, а не этой лечебной бурды! Но Элиза почти не смотрела на Фреда. Ее взгляд был прикован к Джорджу. В его руках был ее волшебный цветок. Тот самый, что разбился при падении. Теперь он сиял целый и невредимый, а в его сердцевине пульсировал тот самый, нежный розовый свет. — Я же обещал, — тихо сказал Джордж, протягивая его ей. Элиза, не в силах сдержать порыв, здоровой рукой обняла его за шею, прижавшись щекой к его груди. —Спасибо, — прошептала она. — Огромное спасибо. — Ого! — Фред схватился за сердце с преувеличенным восторгом. — На моих глазах рождается новая любовь! Позовите поэта! Закажите фейерверк! Джордж отступил на шаг, и Элиза заметила, как его уши покраснели. Ей самой стало жарко. Она видела, как цветок в ее руке вспыхнул ярче, и розовое сердечко забилось в такт ее учащенному пульсу. Они оба это видели. Оба поняли. Но сделали вид, что ничего не произошло, стараясь не смотреть друг на друга. Вечером пришла Фрейя. Молча, с привычной эффективностью, она помогла Элизе с ужином, поправила подушки и, убедившись, что с подругой все в порядке, так же молча удалилась, оставив ее наедине с мыслями о розовом свете и застенчивой улыбке. На следующий день Каркаров, не без усилий, но убедил мадам Помфри, что его лучшей ученице необходимо вернуться к тренировкам, и что в Дурмстранге о ней позаботятся не хуже. Элизу выписали. Рука жутко болела, несмотря на зелья, но она стиснула зубы и не подала виду. Жаловаться было равносильно слабости, а слабости ей простить не могли. И уже вечером того же дня ее, бледную и еще неокрепшую, посадили на метлу. Тренировка проходила под пристальными взглядами зрителей. На трибунах собрались ученики всех школ, включая «Золотую троицу» — Гарри и Рон наконец-то помирились, что было заметно по их общему оживленному общению — и, конечно, близнецов. Погода испортилась. Начался сильный ливень, превращающий поле в скользкое месиво. Видимость была нулевой. И именно в этот момент бладжер, будто злой рок, прилетел прямо в ее больную руку. Элиза вскрикнула от пронзительной, белой горячей боли, едва не выпустив метлу из рук. Мир поплыл перед глазами. Но она не сдалась. Стиснув зубы до хруста, она держалась, залитая дождем и потом, двигаясь на чистом упрямстве и воле. Когда тренировка наконец закончилась, она была пустой оболочкой. Злость на себя, на Каркарова, на боль и усталость переполняли ее. Она грузно сползла с метлы и, ни на кого не глядя, побрела к замку. — Элиза! — окликнул ее Джордж, вынырнув из толпы. Она отстранилась от его прикосновения, как ошпаренная. —Оставь меня, Джордж. Пожалуйста. Но он был настойчив. В темном, пустом коридоре, куда она свернула, чтобы скрыться от всех, он догнал ее и мягко, но твердо взял за здоровую руку. —Стой. Я не уйду, пока ты не скажешь, что случилось. Она попыталась вырваться, но сил не было. —Я сказала, оставь меня! — Нет, — его голос прозвучал тихо, но непреклонно. Он развернул ее к себе. В полумраке коридора его лицо было серьезным, а глаза ловили ее взгляд. — Ты держишься только на нервах. Я видел, как ты чуть не упала. Твоя рука... она же у тебя болит, да? Они остались одни в темноте, и только ее тяжелое дыхание и стук дождя по стеклу нарушали тишину. Стена, которую она выстроила, дала трещину, и за ней остались лишь усталость, боль и страх, что она не справится. Он не стал спорить, не стал утешать слащавыми словами. Вместо этого его лицо озарила та самая, знакомая озорная ухмылка. — Понимаешь, — начал он, все еще не выпуская ее руки, — если бы Фред видел, как ты сейчас сверкаешь глазами, он бы предложил тебе работу. «Гневная фурия Дурмстранга» — звучит, как название для нашего нового зажигательного зелья. Представляешь? Одной каплей — и твой противник плавится от одного твоего взгляда. Неожиданно для самой себя, Элиза фыркнула. Это был короткий, сдавленный звук, но он разрядил напряженность, витавшую между ними. — У тебя на все есть шутка, да? — выдохнула она, уже без прежней злости. — Это моя суперсила, — парировал Джордж, плечи его наконец расслабились. — И единственный известный мне способ бороться с мерзкими бладжерами, идиотами-директорами и… ну, с твоим упрямством, которое может посоперничать с нашим. Он осторожно повел ее по коридору, не переставая болтать. Он рассказывал о том, как Фред в их детстве пытался приручить пикси, приняв его за редкую породу попугая, и как в итоге им пришлось отстригать себе зеленые волосы. История была настолько нелепой, что Элиза, хоть и пыталась сдержаться, рассмеялась — тихо, но искренне. Он проводил ее до потаенного входа в спальни Дурмстранга. У самой двери он остановился. — Эй, постой, — он мягко повернул ее к себе. Его пальцы осторожно запустились в ее влажные от дождя волосы. — У тебя… тут что-то запуталось. Он отстегнул маленькую, почти невесомую заколку, которая едва держала прядь. Он поднял ее, и на ладони заколка блеснула в тусклом свете факелов. — Я… я верну ее тебе, — сказал он, зажимая ее в кулаке. — Завтра. Вечером. Он не спросил «Можно?». Он не сказал «Давай встретимся?». Он просто намекнул, оставив в воздухе обещание и вопрос одновременно. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержавшись на глазах, прежде чем он отступил. — Спокойной ночи, Элиза. И прежде чем она нашла слова, чтобы ответить, он развернулся и зашагал прочь, оставив ее с тихо бьющимся сердцем, ноющей, но уже не такой важной болью в руке и с ощущением, что завтрашний вечер — это внезапно самая долгожданная вещь на свете