«Правила притяжения»

Вечер следующего дня был таким, каким его описывают в романтических романах, в которые Элиза никогда не призналась бы, что читала. Небо, очищенное от дневных туч, было усыпано бриллиантовой россыпью звезд, а полная луна заливала территорию Хогвартса серебристым, волшебным светом. Воздух был чистым и прохладным, идеальным бальзамом для уставшей души. И сама Элиза чувствовала себя выжатой, как тряпка. Тренировка с Каркаровым была особенно жестокой. Каждое его слово было отточенным лезвием, каждый упрек вонзался точно в больное место. Она шла на встречу с Джорджем, чувствуя себя не красивой девушкой на свидании, а загнанным зверьком, жаждущим лишь тишины и покоя. Он ждал ее у входа, прислонившись к стене, и его рыжие волосы казались медными в лунном свете. Увидев ее, он оттолкнулся от стены, и его обычная ухмылка сменилась выражением искренней озабоченности. — Похоже, наш любимый директор снова пытался сделать из тебя фарш, — констатировал он, вместо приветствия. Элиза лишь мрачно кивнула. Они начали идти по направлению к озеру, и сначала шли в тишине, которая, однако, не была неловкой. Она была наполнена пониманием. И тогда он взял ее за руку. Это было нежно и естественно. Его пальцы просто нашли ее, сплетясь с ними в теплый, надежный замок. Элиза замерла на секунду, ожидая привычного приступа паники, что их увидят, что долетит до Каркарова… Но потом она вспомнила. С ней Джордж Уизли. У него, Фреда и их друзей есть та самая карта, которая показывает каждого в замке. Они были невидимы. Впервые за долгое время она чувствовала себя в безопасности. — Спасибо, — тихо прошептала она, слегка сжимая его пальцы. Они гуляли, и тишина сменилась тихим, доверительным разговором. И слова, которые она годами держала в себе, начали вырываться наружу, подгоняемые лунным светом и теплом его руки. — Они… мои родители… считают меня неудачным проектом, — голос ее дрогнул. — «Ужасный характер», «сама виновата», «нужно быть проще, смиреннее». А Каркаров… он просто пользуется этим. Он видит, что я не пожалюсь, и срывает на мне все. Иногда мне кажется, что я просто кукла, которую все дергают за ниточки. Джордж молча слушал, и его молчание было красноречивее любых слов. Он не перебивал, не утешал пустыми фразами. Он просто был рядом. И в ее голове, отравленной усталостью и болью, родилась уродливая, страшная мысль. Мысль-саморазрушение. «Зачем все это? К чему эти прогулки, этот смех, эти взгляды? Он такой… светлый. А я несу с собой только тяжесть и проблемы. Он никогда не признается, что чувствует что-то большее. Зачем ему это? Лучше закончить сейчас, пока ему не стало скучно, пока он не понял, какая я на самом деле». — Джордж… — она остановилась, вытащив свою руку из его. Глаза ее наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Может… может, нам не стоит больше встречаться? Это бессмысленно. Я… я просто эгоистка, что тяну тебя в свое болото. Ты никогда ничего не говоришь, и я понимаю, зачем тебе это? Просто забудем. Она ожидала, что он облегченно вздохнет. Что он согласится. Но вместо этого его лицо исказилось от неподдельной боли и страха. — Нет, — его голос прозвучал хрипло и резко. Он снова схватил ее руку, крепче прежнего. — Нет, Элиза, только не это. Пожалуйста. Он сделал шаг к ней, заслоняя ее собой от всего мира. —Я молчу не потому, что мне все равно! Я молчу, потому что боюсь! Боюсь спугнуть тебя, боюсь, что ты снова закроешься, как в тот раз после тренировки! — Он провел рукой по своим взъерошенным волосам, его слова лились стремительным потоком. — Я не хочу заканчивать нашу дружбу. Я не хочу прекращать эти прогулки. Я не хочу терять тебя. Потому что я… потому что ты мне не просто друг. Он замолчал, переводя дух, его глаза сияли в лунном свете с непривычной серьезностью. —Я влюблен в тебя, Элиза. Вот, сказал. Глупо, страшно и совершенно точно. Тишина повисла между ними, густая и звенящая. Все ее страхи, все ее сомнения разбились о простоту и искренность его слов. Он не просто признался. Он крикнул о своем страхе, о своей уязвимости, показав ей, что он не бесстрашный шутник, а просто парень, который боится ее потерять. Слезы, которые она сдерживала, наконец потекли по ее щекам, но это были слезы облегчения. Она не выдержала и рассмеялась сквозь них, коротким, счастливым смехом. — Идиот, — прошептала она, снова беря его за руку. — Я тоже. Влюблена. В тебя. И в этот раз, когда их губы встретились под серебристым светом луны, это было уже не случайностью и не обещанием, а тихим, уверенным «да». Да — чувствам. Да — будущему. Да — ему. Дни, последовавшие за тем лунным признанием, должны были быть светлыми. Но над Хогвартсом сгущались тучи второго испытания, а над Элизой лично — тяжелая, свинцовая туча угрозы Каркарова. Их тайные встречи с Джорджем стали еще более осторожными, украдчивыми, словно они были не влюбленными, а заговорщиками. В день второго испытания Элиза, Гарри и Невилл шли по направлению к озеру. Воздух был холодным и влажным, а вода казалась мрачной и безжизненной. — Жабросли… — бормотал Гарри, явно нервничая, — на вкус… как будто водоросли с песком… Главное — не выплюнуть… — Всё будет хорошо, Гарри, — сказала Элиза, стараясь, чтобы ее голос звучал ободряюще. — Ты справился с драконом, справишься и с этим. Но Гарри, погруженный в свои мысли, словно не слышал ее. Он смотрел на озеро с таким отчаянием, что, казалось, был совершенно один в этой толпе. Элиза почувствовала укол обиды, но тут же отогнала его. «Ну и фиг с ним. У каждого свои демоны». На помостах, сооруженных для зрителей, царило оживление. Элиза, однако, не могла им разделить. Она стояла, как вкопанная, рядом с Каркаровым. Его массивная фигура отбрасывала на нее тень, холодную, как его недавний ультиматум, сказанный тихим, ядовитым шепотом: «Если я хотя бы еще раз увижу тебя с этими хогвартскими отбросами, ты немедленно собираешь вещи и едешь в Дурмстранг. А там… мы найдем, как вернуть тебя на путь истинный». Она знала, что он не блефует. «Наказание» в стенах ее родной школы могло означать что угодно — от изнурительных каторжных работ до публичного унижения. Она сжимала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Рядом, чуть поодаль, стояла Фрейя. Ее пронзительный, ясный взгляд был прикован к Элизе, и в нем читалось не просто сочувствие, а настоящее страдание. Она видела, как ее сильная, упрямая подруга ломается под гнетом страха. Испытание началось. Элиза наблюдала, как участники один за одним исчезают в черной воде, но ее мысли были далеко. Она видела, как Джордж, стоя с Фредом на другом конце трибуны, пытался встретиться с ней взглядом, но она тут же отводила глаза, боясь, что один этот взгляд станет для нее роковым. Потом из воды появился Гарри. Он вытащил не только Рона, но и маленькую сестру Флёр. Объявили, что он получает второе место за «высокие моральные качества». Флёр, рыдая, бросилась обнимать свою сестренку, даже не взглянув на Гарри. Но Элизе было не до этого. Она не думала ни о чем. Ее разум, перегруженный страхом и давлением, наконец, отключился. Она просто смотрела в одну точку где-то перед собой, ее красивые карие глаза стали пустыми и стеклянными, словно затянутыми тонкой ледяной коркой. Аплодисменты, крики, музыка — все это доносилось до нее как приглушенный гул из-за толстого стекла. Когда все начало расходиться, она не пошевелилась. Она ждала. Каркаров, с лицом, выражавшим ледяное удовлетворение, кивнул ей. И она послушно, как марионетка, пошла за ним. Она отдалилась от всех — конкретно и резко. Она прошла мимо Джорджа, не подняв на него глаз. Мимо Фрейи, не ответив на ее безмолвный вопрос. Она была просто тенью, безмолвным «хвостиком», следующим за своим директором в сторону замка, в свое неопределенное, пугающее будущее. Стеклянная стена между ней и миром стала еще толще. Дни для Элизы превратились в безликую череду событий, начинавшихся и заканчивавшихся слишком быстро, чтобы успеть что-то почувствовать. Она стала призраком, бледной тенью, скользящей по коридорам Хогвартса. Ее мир сузился до четырех точек: завтрак, тренировка, учеба, ужин. И везде — гробовое молчание. Она отворачивалась от любых попыток заговорить. От Гарри, в глазах которого читалось беспокойство и растерянность. От Гермионы, пытавшейся подойти с логичными вопросами. От Рона, ворчащего что-то насчет «стервозных дурмстрангок». И, конечно, от Джорджа. Джордж. Его имя стало тихой, ноющей болью где-то глубоко внутри, под толстым слоем апатии. Она видела, как он смотрит на нее — сначала с недоумением, потом с тревогой, а затем с растущим отчаянием. Она видела, как он пытался поймать ее взгляд в Большом зале, как шептал ее имя, проходя мимо. Но она просто отводила глаза, делая вид, что не замечает, возводя невидимую, но непреодолимую стену из тишины и льда. Она не ныла. Не плакала. Она просто молчала. Ее взгляд, когда-то такой живой и выразительный, теперь постоянно был устремлен в одну точку — в тарелку, в книгу, в стену. В нем не было ничего, лишь пустота и усталость. Тренировки стали для нее чистой пыткой. Силы, казалось, покинули ее навсегда. Она падала. Раз за разом. Десять раз за тренировку. Метла выскальзывала из ослабевших рук, тело отказывалось слушаться. И каждый раз, поднимаясь с земли, она бормотала одно и то же, обращаясь больше к себе, чем к тренеру: «Все нормально». И снова забиралась на метлу, чтобы через несколько минут упасть вновь. Она стремительно худела. Мантия висела на ней мешком, подчеркивая острые углы плеч и ключиц. Тени под глазами стали глубокими и фиолетовыми. Она была тенью самой себя, и это было видно невооруженным глазом. И вот, в один из дней, он не выдержал. Он подкараулил ее в пустом переходе после уроков, заблокировав ей путь. Его лицо было искажено болью и гневом. — Элиза, хватит! — его голос прозвучал резко, заставляя ее вздрогнуть, хотя она и не подняла на него глаз. — Почему ты мне ничего не говоришь?! Что с тобой происходит? Скажи мне! Я же вижу, что ты медленно убиваешь себя! Она стояла, опустив голову, глядя на свои ботинки. Ее губы были плотно сжаты. Внутри все кричало, рвалось наружу, но страх был сильнее. Страх за него, страх за себя, страх перед Каркаровым и тем, что ждет ее в Дурмстранге. — Говори же! — он схватил ее за плечи, но тут же отпустил, увидев, как она вся напряглась, словно от удара. Его руки беспомощно опустились. — Я же твой… Я же рядом. Доверься мне. Пожалуйста. Молчание. Только ее тихое, ровное дыхание и его сбившееся, полное отчаяния. Джордж смотрел на нее — на эту хрупкую, сломленную девушку, которая когда-то смеялась с ним у озера, — и в его глазах что-то надломилось. Вся его энергия, все его надежды угасли. — Хорошо, — прошептал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме горькой усталости. — К черту все это. Мне больно. Понимаешь? Мне больно смотреть на тебя. Больно быть рядом и быть для тебя пустым местом. Он сделал шаг назад, и это расстояние показалось ей пропастью. — Я не могу так больше. Он развернулся и ушел. Не побежал, не хлопнул дверью. Он просто ушел, и в его уходе была такая окончательность, от которой у Элизы перехватило дыхание. Она осталась стоять одна в пустом коридоре, и только сейчас, когда его не стало, по ее щекам медленно и горячо покатились слезы. Но было уже поздно. Слова «мне больно» висели в воздухе, как приговор. Все было кончено...