«Правила притяжения»

Глава 17: Тишина... Она возвращалась из Дублина, куда ездила под предлогом закупки редких ингредиентов для зелий. Предлог был настолько правдоподобен, что даже она сама почти поверила, глядя на сумку, полную ирландского мха и корней дикого шафрана. Почти. Потому что настоящей причиной была необходимость отвести от «Норы» лишние взгляды в этот день, когда все силы Ордена должны были быть незаметны. Весь день её преследовало чувство ледяной тяжести под ложечкой. Она сверялась с дорожными часами каждые пятнадцать минут, мысленно прокручивая временные отрезки: «Сейчас они вылетают... Сейчас должны быть над Лондоном... Сейчас самое опасное...» Вернувшись, она материализовалась не в самой «Ноpе» — защита была слишком сильна для прямой трансгрессии, — а на краю заколдованной рощи в миле от дома. Последний отрезок пути она почти бежала, не чувствуя тяжести сумки, не замечая, как ветер рвёт на ней плащ. Сердце колотилось где-то в горле. Вокруг царила тишина. Слишком глубокая, слишком мирная после такого дня. Когда она, наконец, влетела в кухню, сбросив плащ на первый попавшийся стул, первое, что её поразило, — это запах. Не запах ужина, а резкий, лекарственный запах зелий, антисептика и... крови. Тонкий, едва уловимый, но неотмываемый. Из гостиной доносились голоса, но не радостный гам и не оживлённые рассказы о пережитой опасности. Говорили тихо, отрывисто. В этом приглушённом гуле не было одного конкретного голоса — звонкого, перебивающего всех, сыплющего шутками даже в кромешной тьме. Ноги сами понесли её через коридор. Дверь в гостиную была приоткрыта. Первое, что она увидела, — спины. Спины Артура, Билла, Люпина. Они стояли плотным полукругом, загораживая диван. Молли Уизли сидела в кресле у камина, закрыв лицо передником, и её плечи слегка вздрагивали. Гермиона стояла у буфета, бледная как полотно, бессмысленно перебирая края скатерти. Флёр тихо плакала в углу, а Билл обнимал её за плечи, сжав губы. И Фред... Фред стоял, прислонившись к притолоке камина, с лицом, на котором застыло выражение, которого Элиза никогда у него не видела, — абсолютной, недетской серьёзности и немой боли. Он смотрел в пустоту, не замечая её. А потом кто-то в полукруге пошевелился. Артур отступил на шаг, оборачиваясь к двери, и его усталое, осунувшееся лицо исказилось гримасой сочувствия, когда он увидел её. Полукруг разомкнулся. На диване, откинувшись на груду подушек, сидел Джордж. Лицо его было мертвенно-бледным, испачканным копотью и размазанными полосами грязи и чего-то тёмного. Глаза были закрыты, веки подрагивали. Он дышал ртом, неглубоко и резко. Но это было не самое страшное. Вся левая сторона его головы и шеи была залита ужасающим, липким алым пятном, уже начинавшим темнеть по краям. Кое-где на светлой рубашке алая краска успела превратиться в ржаво-коричневую. Белая, грубо и по-походному наложенная повязка на левом виске была пропитана насквозь и отливала багровым. И под ней... Под полосой бинтов и марли не было привычного контура. Там, где должно было начинаться ухо, был лишь плоский, забинтованный склон, резко обрывающийся... Воздух вырвался из лёгких Элизы со свистом. Она не закричала. Звук застрял где-то глубоко внутри, превратившись в ледяной ком. Она стояла на пороге, не в силах сделать шаг, не в силах отвести взгляд от этого багрового пятна, от этой отсутствующей части его. Кто-то за её спиной тихо ахнул — Джинни, только что вошедшая в комнату. Шум заставил Джорджа открыть глаза. Он повернул голову — медленно, с видимым усилием — и его взгляд, мутный от боли и, вероятно, сильнодействующих обезболивающих зелий, нашел её. Узнал. Его губы — бледные, потрескавшиеся — дрогнули. Он попытался улыбнуться. Получилась кривая, слабая гримаса, полная извинения и боли. — Э... Лиза... — его голос был хриплым, чужим. — Всё... в порядке. Почти. И тогда тишина в комнате, натянутая как струна, лопнула. Не от крика, а от простых, страшных слов, которые вырвались у неё самой, хотя она и не планировала их говорить. Всего два слова, тихих и отчётливых: — Твоё ухо. Они прозвучали не как вопрос, а как констатация. Как приговор. Джордж медленно, почти неуловимо, покачал головой. Слишком больно было кивать. —Сектумсемпра. Снегг... целился в Люпина. Промахнулся. Он сказал это так же просто, как мог бы сказать «поскользнулся на лестнице». Но в его глазах, которые стали чуть более яснее, когда он смотрел на неё, читалось нечто большее. Читался шок. Читалось осознание необратимости. Читалась тень будущего, в котором он теперь навсегда будет другим. Элиза сделала шаг. Потом ещё один. Она прошла мимо застывших фигур взрослых, не видя их. Она подошла к дивану и опустилась на колени на ковёр рядом с ним, не касаясь его, боясь причинить боль. Она смотрела на его лицо, на это багровое пятно, на его усталые, но ясные теперь глаза. И все её страхи, вся тревога этого дня, всё напряжение последних месяцев переплавились во что-то твёрдое и холодное. В решимость. Она взяла его руку — ту, что лежала на коленях, сжатую в кулак. Разжала пальцы и вложила свою ладонь в его. —Всё, — сказала она голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Всё, Джордж. Всё уже позади. Она лгала. И он это знал. Позади была только первая схватка. Впереди была боль, адаптация, шрамы — и физические, и душевные. Но в её взгляде, в крепком сжатии её пальцев, было обещание. Обещание, что она пройдёт через это с ним. Что его боль — теперь и её боль. Что его потеря — теперь их общая рана. Он сжал её руку в ответ, слабо, но изо всех своих оставшихся сил. И закрыл глаза, будто только теперь позволяя себе почувствовать всю глубину усталости и шока. Молли тихо встала и вышла на кухню — варить успокоительный чай, заниматься тем, что умела делать лучше всего — заботиться. Разговор в комнате возобновился, но теперь он вёлся ещё тише, украдкой, полный сочувствующих взглядов в их сторону. Элиза так и не отпустила его руку. Она сидела на полу, прислонившись головой к краю дивана рядом с его бедром, и смотрела, как мерцают угли в камине. Война, которая раньше была где-то там, абстрактной и далёкой, сегодня пришла в этот дом. Она не просто постучалась в дверь. Она вошла внутрь и навсегда унесла с собой кусочек того, кого она любила. И теперь им предстояло научиться жить с этой пустотой. Вместе.