«Право Собственности»

Прошлой ночью Вокс решил, что хочет видеть его униженным по-новому. Это не было вспышкой гнева — нет, это было обдуманное, почти ритуальное действо. Он явился поздно, когда Аластор уже лежал, притворяясь спящим, и без лишних слов принялся рвать его камзол и рубашку. Ткань не сопротивлялась, издавая лишь мягкий звук рвущегося шелка, а острые когти Вокса оставляли на коже тонкие, горящие царапины. Аластор не сопротивлялся. Он просто смотрел в потолок, его лицо было маской отрешенности, пока Вокс с наслаждением уничтожал последний видимый атрибут его прежнего «я». Сегодня утром Вокс вернулся. В его руках висел на вешалке новый костюм. — Не могу же я позволить тебе ходить в лохмотьях, звезда моя, — его голос бубнил сладко, а экран сиял самодовольным светом. — Я подобрал тебе кое-что. Надеюсь, понравится. Он бросил одежду на кровать. Костюм был дорогим, сшитым на заказ, но это была карикатура на его старый стиль. Слишком яркий красный, слишком блестящие пуговицы, слишком современный крой. Это был костюм для питомца, для куклы, которую наряжают по прихоти хозяина. — Ну же, примерим? — Вокс не спрашивал, он требовал. Аластор медленно поднялся с кровати. Он чувствовал, как воздух холодком касается обнаженной кожи спины под порванной тканью. Он повернулся к Воксу спиной, снимая остатки рубашки, и в этот момент в слабом отблеске света на стене он увидел его — Вокс не смотрел на одежду. Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользил по его позвоночнику, по линии плеч, по бледной коже, отмеченной свежими царапинами. В этом взгляде была не просто жажда обладания. Было голодное, ненасытное влечение, от которого у Аластора внутри все сжималось в ледяной ком. Он молча надел новую рубашку. Ткань была холодной и чужой. Затем жилет и пиджак. Они сидели идеально, как влитые, и в этом была своя особенная жестокость. Вокс знал каждую его мерку. — Прекрасно, — прошептал Вокс, подходя ближе. Его металлические пальцы поправили воротник, и Аластор почувствовал, как все его существо напряглось, ожидая боли, оскорбления. Но Вокс лишь провел пальцем по его ключице. — Просто прекрасно. Но чего-то не хватает. Аксессуара. Из кармана он достал тонкий кожаный ошейник. Не грубый, а из самой мягкой кожи, но от этого не становилось легче. К нему была прикреплена не бляха, а изящная золотая пластинка, на которой с витиеватой гравировкой сияли буквы — «V.O.X.». — Чтобы никто не забыл, кому ты принадлежишь, — Вокс протянул ошейник, его голос стал низким, интимным, полным мерзкой нежности. — Собственноручно сделал. Надень. Приказ висел в воздухе. Аластор стоял неподвижно, его челюсти были сжаты так, что, казалось, треснут кости. Он чувствовал, как магия контракта сковывает его волю, заставляя подчиниться. Медленно, словно его конечности были наполнены свинцом, он поднял руки и взял ошейник. В этот момент Вокс вдруг положил свою руку ему на шею. Прикосновение было одновременно властным и ласковым. Большой палец Вокса гладил его горло, чувствуя пульс, который отчаянно бился под кожей. — Такая хрупкая шейка, — задумчиво прошептал Вокс, его палец скользнул вверх, к челюсти, заставляя Аластора встретиться с ним взглядом. — Для такой сильной личности. Мне это в тебе всегда нравилось. Этот... контраст. Ты — ураган, запертый в хрустальной вазе. А я... я просто любуюсь бурей, которую держу в своих руках. Его взгляд был невыносим. В нем смешались обожание коллекционера, жажда власти и что-то еще, более темное и личное. Именно это влечение, эта извращенная «нежность» ломала Аластора куда вернее, чем прямой удар. Ненависть он понимал. Это он умел отражать. Но эта страсть, обращенная на его беспомощность, отнимала у него последние силы. Аластор механически застегнул ошейник на своей шее. Кожа мягко обхватила его горло, а холодная металлическая пластинка легла на ключицу, как клеймо. — Идеально, — вздохнул Вокс с видом человека, завершившего великое произведение искусства. Его рука еще мгновение поглаживала шею Аластора, а затем он отошел, чтобы полюбоваться результатом. — Теперь ты действительно мой. Когда дверь закрылась, Аластор остался стоять посреди комнаты, закованный в шелк и кожу. Он поднял руку и дотронулся до ошейника. Он не был тугим, он не душил его физически. Но он давил хуже любых пут. Он был символом, который он был вынужден носить, и взгляда, полного влечения к его собственному падению. Он подошел к самой темной стене и прижался к ней лбом, пытаясь найти в прохладе камня хоть каплю утешения. Но он чувствовал лишь призрак прикосновения Вокса на своей коже и холодок металла на шее. И самое ужасное заключалось в том, что он уже не мог представить себя без этого.