«Право Собственности»

Первое, что ощущал Аластор, проваливаясь в беспокойный сон, и первое, что встречало его при пробуждении — это прикосновение кожи к его шее. Мягкой, дорогой, отборной кожи. Он пытался отвлечься, мысленно перебирая давно забытые джазовые мелодии или сложные математические формулы, но его сознание неизменно сползало вниз, к тому единственному пункту, который отныне определял все его существование. Ошейник. Он был не просто предметом. Он был границей, отделяющей его прежнее «я» от нынешнего. Он был самым наглядным доказательством того, что его воля больше не принадлежит ему. Иногда его пальцы, будто помимо воли, поднимались к застежке, скользили по ней, отыскивая несуществующую слабину, малейшую возможность. Но застежка была идеальной и подчинялась лишь одному человеку. Каждая такая неудачная попытка оставляла во рту вкус пепла и новое, глубинное понимание собственного бессилия. Когда дверь открылась и в комнату вошел Вокс, Аластор даже не повернул головы. Он сидел в кресле, уставившись в стену, но всем существом ощущал, как взгляд гостя сразу же, с животной удовлетворенностью, нашел свою цель на его шее. — Вот и отлично. Я вижу, ты привыкаешь, — голос Вокса был густым от самодовольства. Его шаги прозвучали ближе. — Сидит на тебе идеально. Как будто он всегда там был. Аластор чувствовал, как приближается его тюремщик. Он знал, что сейчас последует. Ритуал утверждения власти. Рука Вокса потянулась к его шее, чтобы поправить ошейник, проверить его посадку, коснуться своей собственности. И тут случилось нечто, не запланированное ни одним из них. Прежде чем холодные металлические пальцы коснулись кожи, Аластор резко, почти судорожно, отклонил голову. Это не было продуманным жестом сопротивления. Это был чистый, животный порыв, сродни тому, как отдергиваешь руку от раскаленного железа. Прикосновения не состоялось. Вокс замер. Его рука повисла в воздухе. Тишину в комнате прорезало резкое, похожее на шипение усиление статики. Розовый свет экрана померк, сменившись на секунду на колкую белую рябь. — Что такое? — голос Вокса потерял всю свою сладость и стал плоским, металлическим. — Тебе что-то не нравится? Может, материал не той мягкости? Или гравировка недостаточно глубока? Может, я должен сделать ее поглубже, прямо на кости? В его словах сквозила ярость, но за ней угадывалось нечто иное — уязвленное недоумение, обида. Его жест «заботы» был отвергнут. Его дар был обесценен. И это ранило его куда сильнее, чем открытая ненависть. И в этот момент Аластор поднял на него взгляд. Он не сказал ни слова. Но в его красных глазах, всегда скрывавших за алым цветом целую бурю эмоций, теперь была лишь одна лишь холодная, бездонная пустота. Бездна, которая поглощала свет, звук и сам смысл. Он смотрел на Вокса не как пленник на тюремщика, а как пустота на ничто. Вокс отступил на шаг. Его экран снова дернулся статикой. — Ты… — он начал и замолчал. И тогда Аластор заговорил. Его голос был тихим, хриплым от недель молчания, но каждое слово падало с ясностью отточенного лезвия. — Тебе мало просто обладать, не так ли? — спросил он без всякой интонации. — Тебе нужно, чтобы я этому радовался. Чтобы я благодарил тебя за каждую порцию унижения. Ты как малый ребенок, который, ломая свою самую красивую игрушку, ждет, что она скажет ему «спасибо». Он не кричал. Не обвинял. Он просто констатировал. И в этой констатации была страшная сила. Вокс замер. Он не нашелся что ответить. Все его могущество, вся его медийная власть оказались бессильны перед этой ледяной пустотой и безжалостной правдой. Он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась с глухим стуком, который прозвучал как признание поражения. Аластор снова остался один. Давящий ошейник по-прежнему облегал его шею. Физически ничего не изменилось. Он все так же был пленником, вещью, игрушкой. Но что-то внутри него сдвинулось. Он медленно поднял руку и снова дотронулся до кожи ошейника. Теперь это прикосновение было иным. Не попыткой сорвать его, а тактильным напоминанием. Он все еще был в цепях. Но впервые за долгое время эти цепи не давили на его дух. Он нашел слабину не в застежке, а в душе своего тюремщика. Он понял, что самая уязвимая точка Вокса — это его болезненная, ненасытная потребность не просто в обладании, а в ответном чувстве, в признании, в одобрении от самого Аластора. И пока он не давал ему этого, пока он встречал его пустотой и правдой, которую Вокс не мог вынести, — он был не просто жертвой. Он был противником. И это понимание, горькое и безрадостное, стало для него глотком воздуха на дне темной шахты. Еще не спасением. Но возможностью дышать.