«Право Собственности»

Тишина длилась ровно три дня. Аластор уже почти поверил, что его тактика сработала, и Вокс, уязвленный, отступил. Но он недооценил глубину той раны, которую сам нанес много лет назад. Он забыл, что Вокс никогда ничего не прощает. Дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену. Вокс стоял на пороге. Его экран пылал ослепительно-белым светом, а статика шипела, как раскаленный жир. Но его голос, когда он заговорил, был на удивление мягким, почти ласковым. Это сочетание было пугающим. — Знаешь, я много о чем думал эти дни, — начал он, медленно приближаясь. Его шаги были тяжелыми, полными решимости. — Вспоминал старые добрые времена. Помнишь, когда у меня была лишь парочка лампочек и мечта? А у тебя... твой шарм и обещания? Ты говорил, что вместе мы сможем все. А потом... ты просто исчез. На семь долгих лет. Аластор молчал, отступая к стене. Он чувствовал, как по спине пробегает холодок. Это был не тот Вокс, что играл в изощренные игры. Это был что-то иное. — Я строил свою империю в одиночку. День за днем. И каждый день я ждал, что ты вернешься. Что ты увидишь, чего я достиг, и наконец... обратишь на меня внимание. — Вокс остановился в паре шагов от него. Его голос дрогнул, в нем прорвалась давняя, не заживающая боль. — Но ты пришел к ней. К этой розововолосой принцессе. Как будто я был ничем. Пустым местом. Внезапно его рука метнулась вперед, и металлические пальцы впились в горло Аластора, не сжимая его, а просто прижимая к стене. Физическая сила Вокса была подавляющей. — Ты отверг меня тогда. Просто отшвырнул, как надоевшую игрушку. А знаешь, что бывает с игрушками, которые меня больше не интересуют? — Его голос снова стал сладким, но теперь в этой сладости слышался хруст костей. — Их ломают. Он отпустил его, и Аластор, пытаясь сохранить достоинство, выпрямился, сдерживая дрожь. — Но я не буду тебя ломать. Нет. Это слишком милостиво. — Вокс снова приблизился, и теперь его рука легла на плечо Аластора, ладонь скользнула вниз по его спине. Прикосновение было властным, интимным, полным нездорового любопытства. — Я хочу, чтобы ты почувствовал то, что чувствовал я. Всю эту боль. Все унижения. Каждую каплю. И я начну с самого простого. С твоего тела. Ведь это все, что у тебя сейчас осталось, не так ли? Аластор отпрянул, как от удара током. Отвращение, густое и физическое, подкатило к его горлу. Он никогда не понимал этой стороны существования. Телесные утехи, близость, страсть — все это было для него чуждо, неинтересно, даже отвратительно. Он не знал слова «асексуал», но всей душой ощущал свою инаковость. И Вокс, со своей больной, собственнической страстью, нащупал самую уязвимую точку. — Не трогай меня, — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучал не расчетливый холод, а чистая, неподдельная горечь. — А что такое? — Вокс притворно удивился, его экран скривился в насмешливом гримасе. — Разве я делаю что-то плохое? Я просто... проявляю заботу. Такую, какой ты меня когда-то лишил. Он сделал еще шаг, и Аластор, отступая, споткнулся о край кровати. В глазах на мгновение потемнело, и его пронзило воспоминание. Не Вокса. Другое. ...Скрип половиц в старом доме. Запах виски и пота. Громкий, хриплый голос отца. Большая тень, падающая на него. Чувство полной беспомощности, желание провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать это прикосновение, этот взгляд, полный того же властного, отвратительного любопытства... Он резко встряхнул головой, отгоняя призрак. Нет. Он не позволит этому вернуться. Он не тот испуганный мальчик. Он Аластор. Радио-демон. — Убирайся, — прошипел он, и его голос снова обрел сталь. Вокс рассмеялся, но в его смехе не было радости. Было торжество. —Ага! Вот оно! Я знал, что где-то там, глубоко внутри, ты еще живешь. Не волнуйся, дорогой. У нас много времени. Я буду заходить каждый день. И каждый день я буду делать твою жизнь настоящим адом. Пока ты не поймешь, каково это — быть мной. Оставленным. Униженным. Он повернулся и ушел, оставив Аластора одного в центре комнаты. Тот стоял, тяжело дыша, его руки сжались в бессильных кулаках. Он чувствовал себя грязным. Оскверненным. И самое ужасное — снова тем маленьким, беспомощным существом, каким был давным-давно. Он подошел к умывальнику и включил воду, смывая с кожи призрак отцовских и воксовских прикосновений. Он не хотел об этом думать. Он не мог на этом зацикливаться. Ему оставалось лишь надеяться, что Вокс не опустится до самого страшного, до того, что навсегда сломает его рассудок. Но где-то в глубине души он уже знал — он ошибается. Ад только начинался.