«Право Собственности»

Новость о свадьбе повисла в воздухе комнаты не пустым звуком, а тяжелым, удушающим покрывалом. На следующее же утро явился портной с целой свитой помощников, неся рулоны ослепительно белого шелка и кружева. Началась подготовка. — Только самые лучшие материалы для мой невесты, — объявил Вокс, наблюдая, как Аластора заставляют стоять на небольшой табуретке, пока с него снимают мерки для свадебного платья. Само слово, примененное к нему, вызывало приступ тошноты. — Хочу, чтобы весь Ад ахнул от твоей красоты. Затем начались «репетиции». Вокс, в своем безупречном черном мужском свадебном костюме, заставлял его повторять за собой клятвы верности, учил, как держать воображаемый букет, как делать три шага вперед к «алтарю». Каждое движение, каждое слово было вырвано силой или под угрозой нового, более изощренного унижения. Аластор выполнял все механически, его тело двигалось, а разум витал где-то далеко, пытаясь отключиться. Пиком издевательства стало вечернее включение гигантского экрана в кабинете Вокса. Там, в скандальной хронике, под уморительные комментарии, уже вовсю обсуждалась «свадьба века между Медиа-Магнатом Воксом и его давним возлюбленным, загадочным Радио-Демоном Аластором!». Показывали смонтированные коллажи, сплетни, высмеивая его прошлое образ. Его позор становился публичным достоянием, развлечением для толпы. Когда этот день, наконец, закончился, и его оставили в покое, Аластор не рухнул на кровать. Он медленно, как глубокий старик, подошел к ней и лег, не раздеваясь. Потом, словно ища последнее укрытие, натянул одеяло с головой, создав привычный темный кокон. В тишине и темноте его разум, уставший от бесконечного насилия над собой, наконец, перестал сопротивляться. Он перестал пытаться придумать план, искать выход, копить ярость. Все это было бесполезно. Он понял, что не может ничего сделать. Сломать себя? Совершить самоуничтожение? Он не был мазохистом и не испытывал жалости к себе, чтобы идти на такое. Оставался один путь — пытаться принять. Смириться. Одеться в это платье, произнести клятву и продолжить существовать, как пустая оболочка. Мысль была невыносимой, но альтернативы не было. И тогда, в этом состоянии полной капитуляции, его память, ища хоть каплю утешения, сама обратилась к тем, кого он никогда по-настоящему не ценил. Он вспомнил Чарли — ее наивный, несгибаемый энтузиазм, ее веру в него, даже когда он ее отталкивал. Вэгги — ее верную, как сталь, поддержку. Даже глупые шутки Хаска и навязчивый оптимизм Ниффти теперь казались не досадной помехой, а проявлениями той самой жизни, которой его лишили. Он оттолкнул их всех, считая себя выше, сильнее, умнее. А теперь ему оставалось лишь вспоминать их тепло, как последний луч света перед вечной тьмой. И последней, самой яркой и самой болезненной, перед его внутренним взором возникла она. Мама. Ее улыбка, ее руки, ее голос, напевавший колыбельную. Он сосредоточился на этом образе изо всех сил, пытаясь сохранить его в себе навсегда, словно не знал, когда сможет вспомнить ее снова без этой давящей горечи. И тогда случилось нечто, чего с ним не случалось десятилетия, а может, и века. Он почувствовал, как по его щекам, скрытым под одеялом, скатываются две горячие, соленые капли. Первой его реакцией было острое, физическое отвращение. Он, Аластор, Радио-Демон, тот, кто сеял страх и хаос... он плачет? Это было ниже его достоинства. Жалко. Позорно. Но затем, всмотревшись в свою усталость, он понял. Всю свою жизнь, и земную, и адскую, он носил маску. Маску безразличия, маску превосходства, маску насмешки. Он всегда должен был быть сильным, неукротимым, непробиваемым. И он так устал. Устал держать эту маску. Может, здесь, в полном одиночестве, под покровом тьмы, где его никто не видит... он может позволить себе эту маленькую слабину. Всего на несколько минут. Он не всхлипывал. Он просто лежал, и слезы текли по его лицу сами по себе, смывая пыль унижений и оставляя после себя лишь горькую, чистую пустоту. Это не было сломом. Это было прощанием. Прощанием с тем, кем он был, и приготовлением к тому, кем ему предстояло стать.