«Право Собственности»

Церемония была кошмаром, растянутым на часы. Роскошный зал, ослепительные огни, приглушенный смех гостей — все это сливалось для Аластора в оглушительный, давящий гул. Он стоял рядом с Воксом, закованный в ненавистное белое платье, чувствуя, как каждый взгляд, полный любопытства и злорадства, прожигает его кожу сквозь ткань. Священник, какой-то подобострастный демон с горящими глазами, вещал что-то о вечном союзе и силе договора. Слова пролетали мимо, не задерживаясь в сознании Аластора. — ...и теперь я объявляю вас, Вокс и Аластор, мужем и женой! — прокричал священник, и зал взорвался аплодисментами. Вокс повернулся к нему. Его экран сиял триумфом. Прежде чем Аластор успел что-либо понять или предпринять, Вокс грубо схватил его за затянутый в корсет стан, притянул к себе и впился в его губы тяжелым, властным поцелуем. Это не было нежностью. Это был акт завоевания, пометки своей территории. Аластор застыл, его тело напряглось до дрожи. Он попытался оттолкнуть Вокса, сжать губы, но тот лишь сильнее вжал его в себя, его язык насильно вторгшись в его рот, заставляя Аластора давиться от отвращения и беспомощности. Мир сузился до этого унизительного, публичного акта, до вкуса чуждой статики и металла. Когда их наконец разъединили, Аластора, почти невидящего от стыда и ярости, поволокли из зала. Он не сопротивлялся. Внутри все опустело. Его привели не в его старую комнату, а в личные покои Вокса. Пространство было выдержано в холодных сине-стальных тонах, повсюду мерцали экраны. Это место дышало Воксом, его властью, его присутствием, и Аластор ненавидел его всеми фибрами души. — Ну вот мы и дома, дорогая, — прорычал Вокс, его голос был хриплым от возбуждения и выпитого вина. Он резко толкнул Аластора, и тот, запутавшись в длинной юбке, с трудом удержав равновесие, упал на огромную кровать. Брачная ночь была не продолжением ритуала, а его самой отвратительной, неприкрытой сутью. Вокс был груб и жаден. Он рвал кружева платья, его руки оставляли синяки на бледной коже, его прикосновения были жестокими и собственническими. Аластор лежал, уставившись в потолок, пытаясь мысленно отключиться, уйти в ту самую пустоту, что спасала его раньше. Но физическая боль, отвратительные ощущения и подавляющее чувство осквернения были слишком сильны. Он пытался вырваться, оттолкнуть его, но Вокс, сильный и пьяный от триумфа, легко подавлял любое сопротивление, смеясь над его тщетными попытками. В конце концов, Аластору пришлось смириться. Он зажмурился и просто терпел, пока над ним происходило насилие, чувствуя, как его воля, его достоинство и само его «я» медленно и необратимо стираются в порошок. Когда все закончилось, Вокс, тяжело дыша, откинулся на подушки и через несколько минут заснул с самодовольной ухмылкой на экране. Аластор лежал неподвижно. Тело горело от боли и синяков. На его шее теперь красовался новый ошейник — более широкий, из черной кожи, с массивной металлической пластиной, на которой сияли теперь две переплетенные буквы — «V» и «A». Он был туже старого и душил куда сильнее. Мир окончательно скатился под ноль. Не осталось ничего — ни гордости, ни ярости, ни даже отчаяния. Только ледяная, всепоглощающая пустота и осознание того, что это — его реальность навсегда. Он попытался заснуть, но тело вдруг сдала судорога. Ноги и руки непроизвольно дергались, спина выгибалась. Он стиснул зубы, пытаясь подавить эти проявления сломленной нервной системы. Он вжался лицом в подушку, кусая ткань, чтобы не закричать, не разрыдаться от унижения, боли и полной безысходности. Но слезы, предательские и горячие, все равно потекли из его глаз, бесшумно впитываясь в ткань. Радио-Демон был мертв. Осталось лишь это — существо в свадебном платье, с новым ошейником на шее, лежащее рядом с своим палачом и тюремщиком, и тихо рыдающее в подушку в его комнате, которая отныне стала и его вечной клеткой.