«Право Собственности»

Тишина в кабинете Вокса нарушалась лишь скрипом пера. Аластор выводил очередные лживые строчки, продиктованные его тюремщиком. Его лицо было каменной маской, но внутри кипела ярость. В этот раз он пошел на риск. В слове «прекрасно» он едва заметно удлинил росчерк у буквы «н», превратив его в подобие стрелы, указывающей на поля — старый типографский знак, означающий «внимание, ложь». Вокс, бегло просмотрев текст, ничего не заметил и с самодовольным видом отправил письмо с очередным слугой. --- В отеле «Хазбин» Чарли сжимала в руках тот самый листок. —Смотри, — ее голос дрожал, она тыкала пальцем в злополучную букву. — Это не просто росчерк. Он всегда был педантичен в почерке. Это знак. Он говорит нам, что все здесь — ложь. Вэгги, скрестив руки, мрачно смотрела на письмо. —Это не меняет главного, Чарли. Даже если мы знаем, что он в беде, мы не можем просто так ворваться в башню Вокса. Это его законная собственность по контракту. Мы не ангелы-истребители, мы не можем устроить штурм. — Но мы не можем и ничего не делать! — воскликнула Чарли, и в ее глазах стояли слезы бессилия. — Он просит о помощи! Пусть даже вот так, тайком! — Значит, нужно искать другой путь, — твердо сказала Вэгги. — Не силой, так хитростью. Но для этого нужно время. А времени, боюсь, у него все меньше. --- В башне Вокс был в прекрасном настроении. Его план работал идеально. Но ему было мало простой лжи. Ему захотелось сломать Аластора окончательно, заставив его осквернить то, что, как он знал, тот до сих пор ценил. — Знаешь, дорогой, — начал он, расхаживая по кабинету. — Пришло время для... откровенности. Сегодняшнее письмо будет особенным. Аластор медленно поднял на него взгляд, чувствуя ледяную тяжесть на душе. —В отличие от тебя, я не испытываю потребности выставлять напоказ каждую свою мысль, — холодно заметил он. — О, это не моя мысль! Это — твоя! — Вокс сладко улыбнулся. — Ты напишешь, что отель Хазбин — это жалкий, провалившийся цирк. Что ты рад, что сбежал от этой затеи ко мне. И что искупление — это иллюзия для идиотов. Словно обухом по голове. Аластор застыл. Он представлял, как Чарли прочтет эти строки. Как погаснет огонек в ее глазах. Это было бы хуже любого физического насилия. — Нет, — его голос прозвучал тихо, но четко, нарушая многодневное молчание в ключевые моменты. — Я не напишу этого. Вокс остановился, его экран меркнул. —Что-что? — он сделал шаг вперед. — Я, кажется, ослышался. — Ты прекрасно слышал, — Аластор не отводил взгляда. — Это переходит все границы. Я не стану этого писать. — Ты НЕ СТАНЕШЬ? — голос Вокса взревел, искаженный статикой. Он резко рванулся вперед и с силой вцепился пальцами в подбородок Аластора, заставляя того вскрикнуть от неожиданной боли. — Ты забыл, с кем разговариваешь? Ты забыл, КТО здесь принимает решения? Аластор попытался вырваться, но хватка была железной. —Ты можешь пытать меня, — его голос сорвался на хрип, но в нем все еще звучали остатки дерзости. — Но ты не заставишь меня предать... — Я ЗАСТАВЛЮ тебя сделать ВСЕ, что захочу! — Вокс притянул его лицо к своему, и мерцающий экран заполнил все поле зрения. — Или ты думаешь, это все, на что я способен? Физическая боль — это скучно. А знаешь, что будет, если ты откажешься? — Он понизил голос до ядовитого шепота. — Я позвоню Валентино. И мы устроим для тебя особую, эксклюзивную съемку. Не для широкой публики. Только для твоих друзей из отеля. Я лично доставлю им запись. Хочешь, чтобы твоя милая Чарли увидела тебя в самом... откровенном виде? Угроза повисла в воздухе, густая и удушающая. Аластор почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это был кошмар хуже любого другого. Он мог стерпеть боль, унижение, даже ложь. Но мысль о том, что Чарли и другие увидят его в таком состоянии, сломленным и оскверненным, была невыносимой. Вся его гордость, все сопротивление рухнули в одно мгновение. Он не мог допустить этого. —Хорошо, — выдавил он, и его голос был безжизненным и пустым. — Я... я напишу. Вокс с торжеством отпустил его. —Вот и умник. Начинай. Аластор опустился на стул. Его рука дрожала, когда он взял перо. Он выводил слова, которые резали его душу острее любого лезвия: «...жалкий, провалившийся цирк... иллюзия для идиотов...». В какой-то момент его рука дрогнула так сильно, что на бумаге появилась уродливая клякса, смазавшая слово «идиотов». Он смотрел на нее с отвращением. Это была единственная честная вещь во всем этом письме — клякса, в которой утонула его воля. Когда Вокс забрал готовое письмо, Аластор сидел, не двигаясь, глядя в пустоту. Он подчинился. Он предал все, что у него оставалось. Но он сделал это, чтобы защитить тех, кто был ему дорог, от худшего зрелища. В этой мысли не было утешения. Была лишь бездонная, всепоглощающая пустота.