«Право Собственности»

Утром Аластор первым делом направился в душ. Он стоял под почти кипящими струями, пытаясь смыть с себя следы прошлой ночи. Запах Вокса, прикосновения, ощущение осквернения — он тер кожу мочалкой до красноты, пока она не начала саднить. Но некоторые отметины — синяки на бедрах, следы укусов на плечах — смыть было невозможно. Придется ждать, пока они заживут. Его это бесило. Он с силой выжал на себя еще шампуня, густая пена потекла по телу. — Грязный, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, втирая пену в кожу. — Грязный! — уже громче, тер сильнее, сдирая с себя не просто грязь, а память о прикосновениях. — ГРЯЗНЫЙ! — его голос сорвался на крик, когда он увидел, как с его предплечья вместе с пеной опадают несколько рыжих волосков шерсти. Он резко выключил воду и, пошатнувшись, медленно опустился на мокрый кафель. Он не молился, не становился на колени. Он просто сидел, поджав ноги, и спрятал лицо в ладонях. Из его груди вырвался сдавленный, горловой звук, и по щекам, смешиваясь с водой и пеной, потекли горячие, беззвучные слезы. Его уши прижались к голове в немом жесте тотального поражения. — Чарли... — выдохнул он с такой болью, словно это имя было единственным якорем в бушующем море стыда. — Мама... прости... прости меня... Позже, уже в своей комнате, он сидел на кровати в своей старой, красной, порванной рубашке. Вещи Вокса он носить отказывался наотрез. Он попытался читать, но буквы расплывались перед глазами, не неся никакого смысла. Настроения не было вовсе. С отвращением отшвырнув книгу, он принялся разглядывать дыру на рукаве. Ему вдруг отчаянно захотелось ее зашить. Вернуть хоть чему-то свой прежний вид. Но для этого нужны были нитки. Игла. Магия? Контракт с Воксом душил его силу, как удавка. Но может... самая малость? Самая крошечная, ничтожная часть? Он сосредоточился, представляя себе тонкую черную нить и стальную иглу. Ладонь его на мгновение кольнуло, и в воздухе материализовалась дрожащая, едва видимая нить, а затем — ржавая иголка. Этого было достаточно. Большего контракт не позволял. Аластор, не снимая рубашки, принялся зашивать дыру. Это получалось криво, стежки были неровными, но когда он закончил, дыра исчезла. Рубашка все еще была поношенной и рваной в других местах, но эта одна, залатанная дыра, казалась маленькой победой. И тут он почувствовал ноющую, глубокую боль в пояснице и внизу живота. Тело напоминало ему о вчерашнем. Лицо Аластора исказилось от тошноты. «Что бы ты подумала, мама? — промелькнуло в голове. — Увидев, во что превратился твой сын... во что он позволяет с собой делать?» От этой мысли в нем что-то щелкнуло. Он опустился на колени и полез под кровать, отодвинув половицу, под которой прятал маленькую, потертую коробку — свой тайник. Его последнее прибежище. Он сел на кровать и открыл ее. Там лежали обломки его прошлой жизни: крошечное, неработающее радио; сломанный наконечник от его трости (саму трость, видимо, погребли обломки его логова); и... пожелтевшая фотография. Он бережно взял ее. На снимке улыбалась его мама. Та самая, чей образ был его щитом. — Если бы ты увидела меня сейчас... — его голос дрогнул. — Ты бы отвернулась от меня. Я знаю. Сжав коробку в руках, он на мгновение зажмурился, а затем убрал ее обратно под кровать. Фотографию же он не выпустил из рук. Он лег на кровать, прижал ее к груди, под свою залатанную рубашку, прямо к сердцу. Так Вокс ее не найдет. Так она будет в безопасности. Закрыв глаза, Аластор пытался заснуть, держась за образ матери, как утопающий за соломинку. Впервые за долгое время его сон не был немедленно охвачен кошмаром. На несколько мгновений ему удалось укрыться в прошлом, где его все еще любили.