«Право Собственности»

Жар не отступал. Аластор лежал, прикованный к постели, его сознание то уплывало в тягучий, кошмарный туман, то возвращалось, принося с собой лишь осознание собственного бессилия и ноющую боль во всем теле. Он чувствовал себя растоптанным и оскверненным вдвойне — сначала волей Вокса, а теперь и собственной немощью. Дверь открылась, и в комнату вошел его тюремщик. Вокс держал в руке свежую, свернутую тряпку. Его экран выражал откровенную брезгливость. — Надо же, — сипло проронил Аластор, с трудом поворачивая к нему голову. — Сам король милостыню подает. Тронут до глубины оставшейся души. Вокс фыркнул, с силой выжимая тряпку в тазик с водой. —Не воображай. Доверять тебя этим болванам-слугам — себе дороже. Научат еще какому-нибудь фокусу, как с теми письмами. — Он грубо сдергал просохшую тряпку со лба Аластора и наложил новую, холодную. Прикосновение было небрежным, но облегчение от прохлады заставило Аластора непроизвольно прикрыть глаза. — Что, нравится? — Вокс склонился над ним, и его голос стал сладким и ядовитым. — Цени момент заботы, дорогой. Потому что как только ты встанешь на ноги... — он провел металлическим пальцем по его горячей щеке, — я устрою тебе такую встряску, что ты забудешь, что такое вообще болеть. Мы наверстаем упущенное. В деталях. Аластор съежился под одеялом, его лицо исказилось от предвосхищающего отвращения. Он прекрасно представлял, какие именно «детали» имел в виду Вокс. Эта мысль была почти так же мучительна, как и сама лихорадка. — Я просто пыль на твоем экране, — с горькой ухмылкой выдохнул Аластор. — Но без этой пыли тебе не на чем будет выводить свои грязные фантазии. Вокс резко выпрямился, его статика на мгновение взвизгнула. —Полагай так, если тебе от этого легче. Но помни мое слово. С этими словами он развернулся и вышел, оставив Аластора одного с холодком на лбу и леденящей тяжестью в груди. Аластор лежал, глядя в потолок, его пальцы судорожно сжимали край одеяла. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел эти разговоры. Ненавидел то, что его тело стало полем битвы, на котором он проигрывал по всем фронтам. Он закрыл глаза, пытаясь загнать обратно предательские слезы жара и унижения. Сон не шел, но он цеплялся за темноту под веками как за единственное убежище. В этой вынужденной паузе, в этом временном перемирии, диктуемом болезнью, он мог хотя бы ненадолго спрятаться от ненавистного розового света и голоса, который стал саундтреком его личного ада.