«Право Собственности»

День, следующий за унизительным свиданием и еще более унизительной ночью, выдался на удивление спокойным. Вокс засел в своей студии для записей, погруженный в работу, и на несколько часов Аластор почувствовал призрачную свободу. Он бродил по пустынным коридорам медиа-империи Вокса, его шаги эхом отдавались от глянцевых стен. В воздухе висел лишь гул работающей техники и далекие, приглушенные голоса из динамиков. И вот, проходя мимo одной из дверей, из-за которой доносился звук, он замер как вкопанный. Сквозь привычный электронный шум и треск фильтровалась мелодия. Узнаваемая, живая, пронзительная. Старый джаз. Тот самый, что лился из радиоприемников в его эпоху, тот самый, под который он вербовал своих первых последователей и заключал самые выгодные сделки. Труба плакала нотами, полными тоски и былой роскоши. Аластор невольно прикоснулся пальцами к виску. Это была не просто музыка. Это был звук его утраченной власти, его былого величия. Прямо здесь, в сердце владений того, кто отнял у него все, этот звук резал душу острее любого лезвия. Он стоял, не в силах пошевелиться, пока мелодия не сменилась резким голосом диктора, объявляющего о новом шоу на VoxTek. Вечер прошел натянуто и тихо. Аластор был молчаливее обычного, его улыбка казалась еще более натянутой, еще более искусственной. Он отвечал односложно, а его взгляд был устремлен куда-то вглубь себя. Вокс наблюдал за ним с хищным любопытством, но пока ничего не говорил. Ночью кошмар настиг его. Ему снилась его радио-башня. Но эфир был пуст, а из динамиков лилась лишь оглушительная тишина, прерываемая искаженным, насмешливым голосом Вокса, который повторял одно и то же: «Устарел. Никому не нужен. Забыт». Он видел себя, прикованного к своему же микрофону, в то время как тень Вокса поглощала весь город, заливая его неоново-розовым светом. Аластор резко сел на кровати, его тело дрожало, а на лбу выступил холодный пот. Радио-статик на секунду вырвалась из-под его контроля, прошипев в тишине комнаты. Резкий, саркастичный смешок разрезал темноту. —Что такое, дорогой? Приснилось, что твой гнилой джаз кто-то слушает? — проворчал Вокс, поворачиваясь к нему. Его голос был хриплым от сна, но ядовитым. — Или, может, кошмар о том, что ты снова один и никто о тебе не заботится? Аластор сглотнул, пытаясь вернуть себе контроль над дыханием. Он не удостоил Вокса ответом, просто сидя спиной к нему. Но вдруг тон Вокса изменился. Притворная, сиропная забота потекла из его уст. —Ай-яй-яй, никак не успокоится наш олененок, — он приподнялся на локте, и его рука легла на плечо Аластора. Тот вздрогнул от прикосновения. — Ну-ка, ложись. Нечего по ночам нервничать, это плохо для имиджа. Аластор попытался сопротивляться, но Вокс был настойчив. С насмешливой силой он уложил его обратно на подушки, а затем, к ужасу Аластора, обвил его руками сзади, притянув к своей груди. Одна рука Вокса легла на его плечо, другая — на талию, жестко фиксируя его на месте. — Расслабься, — прошипел Вокс прямо в его ухо, и его голос снова стал опасным и властным. — Я сказал, спи. Его рука начала совершать медленные, покачивающие движения по руке Аластора, затем перешла на спину. Эти поглаживания были не нежными, а собственническими, успокаивающими дикого зверя, чье место — в клетке. Это был не жест утешения, а очередное напоминание о том, кто здесь хозяин. Аластор замер. Каждая клеточка его тела кричала от оскорбления. Он знал Вокса. Он видел сквозь эту дешевую маску заботы. Это была игра. Еще один способ подразнить его, продемонстрировать свою власть, довести до точки кипения, а потом наблюдать, как он пытается сохранить лицо. «Он просто хочет увидеть, как ты сломаешься, — судорожно думал Аластор, сжимая веки. — Он ждет, что ты выйдешь из себя. Не дай ему этого». И он лежал. Неподвижно. Спина была напряжена в струну, сердце колотилось где-то в горле. Он сосредоточился на дыхании, пытаясь обмануть собственное тело, заставить его поверить, что все в порядке. Он ненавидел эти притворные ласки почти так же сильно, как и грубое насилие. Почти. Через некоторое время ровное дыхание Вокса снова сменилось на спящее. Хватка ослабла, но не исчезла. Аластор лежал в ненавистных объятиях, слушая, как бьется его собственное сердце, и призрачные звуки джаза все еще звенели в его ушах, смешиваясь с тихим гулом работающего телевизора, который был его тюремщиком. Он не сомкнул глаз до самого утра, понимая, что эта битва за самообладание — лишь первый раунд в новой, еще более изощренной войне.