«Право Собственности»

Безразличие Аластора перестало быть просто состоянием души; оно стало физической болезнью. Его тело, и без того истощенное, теперь окончательно сдавалось. Он стал бледным, как призрак, прозрачная кожа натянулась на скулах. Частые, внезапные обмороки заставляли его тело бесшумно оседать на пол, откуда его без всяких церемоний подбирала стража. Спал он по восемнадцать часов в сутки, а когда бодрствовал, его сознание было затуманенным и вялым. Люцифер поначалу относился к этому с прохладным равнодушием, как к временному неудобству. Но вид медленно угасающей «вещи» начал раздражать его эстетическое чувство. Ему была нужна не умирающая тень, а живой экспонат. Поэтому он начал заставлять его есть. —Ты будешь поддерживать себя в приличном состоянии, — заявил он однажды, появляясь с подносом. — Я не собираюсь позволить тебе просто истлеть. Когда Аластор, силясь удержать в дрожащих пальцах ложку, отказывался, Люцифер не спорил. Он просто применял силу. Резкий захват запястья, болезненный нажим на челюсть, заставляющий разжать зубы. Это грубое, безличное насилие, лишенное даже страсти, било по Аластору больнее, чем ярость Вокса. Оно до жути напоминало ему отца. В его глазах на секунду вспыхивал старый, детский ужас, и он начинал механически жевать и глотать, лишь бы это прекратилось. Иногда, в награду за «послушание», ему разрешали выйти. На десять-пятнадцать минут, под бдительным взглядом охранника, он мог бродить по прилегающему к его комнате коридору дворца. Мысль о побеге даже не возникала. Куда бежать, если твоя душа заперта у тюремщика? Во время этих прогулок его взгляд притягивали огромные портреты, украшавшие стены. Семья Утренней Звезды. Люцифер, полный гордого могущества, Лилит с загадочной улыбкой, и маленькая Чарли с сияющими, полными надежды глазами. Глядя на нее, Аластора накрывало волной странной, отдаленной тоски. Отель... Искупление... Абсурдная, наивная идея, которая сейчас казалась сном, приснившимся кому-то другому. Он вспоминал её пыл, её веру, и в его душе не оставалось ничего, кроме тихой, пепельной пустоты. — Время вышло, — раздавался безразличный голос охранника. Аластор вздрагивал и, не говоря ни слова, поворачивался и шел обратно в свою комнату. Маленькая искра чего-то, что могло бы быть тоской по свободе, гасла, не успев разгореться. Спустя недели его физическое состояние стабилизировалось. Обмороки прекратились, в щеках появился насильственный румянец. Безразличие же никуда не делось; оно лишь стало его новой сутью. Он сидел в кресле и перечитывал в пятисотый раз одну и ту же книгу — единственное, что ему оставили для «развлечения». Слова сливались в бессмысленные строки, но это был хоть какой-то способ отмечать ход времени. Мысли об отеле, о тех, кого он знал, приходили все реже. Он смотрел на свои руки, на дорогую, чужую одежду, на свою комнату. Он видел, кем он стал. Не могущественным Владыкой, не игроком в великой игре, а просто... предметом обстановки в коллекции самого могущественного существа в Аду. Его пальцы сами собой потянулись к плечу, к тому месту, где под тканью скрывалось клеймо. Он не ощущал боли, лишь гладкий рубец. Но само его существование было постоянным, ноющим напоминанием. И снова, как прилив, накатило безразличие. Глубокое, всепоглощающее, окончательное. Он опустил книгу на колени, его взгляд снова стал пустым, устремленным в никуда. Борьба закончилась. Не потому, что он проиграл, а потому, что просто исчез тот, кто мог бороться. Он был тенью, запертой в золотой клетке, и теперь даже тень начала растворяться в окружающем ее блеске.