Апелляция к вечности

Ну привет, вот бог,

а я его генерал,

я тебя придирчиво выбирал

и прибрал со всем твоим

барахлишком

человеческий,

весь в прожилочках,

минерал,

что-то ты глядишь

изумленно слишком

будто бы

ни разу

не умирал…

— Как он? — В отключке. Слова прилетели в Акааши, словно ледяные осколки, отразившиеся от кафельных стен больничного коридора и застрявшие где-то глубоко под ключицей. Он кивнул, коротко, незаметно, уставившись в пестрый больничный пол. Разводы грязи на темной коже ботинок, блики на стеклах очков Кея, дрожащие тени, играющие на стенах приемного покоя… Все это казалось сюрреалистичным коллажем в свете безжалостных ламп. Акааши цеплялся за эти детали, как утопающий за соломинку, отчаянно пытаясь укрыться от липкого ужаса, сковавшего его изнутри. Дыхание давалось с трудом, словно на груди лежит бетонная плита. Только бы не смотреть на Кея. Господи, только бы не встретиться с ним взглядом… За стеклами очков Цукишимы всегда прятался острый, пронзительный взгляд, словно скальпель патологоанатома, хладнокровно препарирующий душу. — Кейджи… — тихо начал Цукишима. Акааши напрягся всем телом. Инстинкт сработал быстрее разума. Он резко ткнул пальцем в грудь Кея, будто пытаясь отсрочить неминуемое. Глупый жест, почти враждебный. Палец дрогнул, но он все же заставил себя поднять глаза. — Не смей, — прохрипел он, чувствуя, как пересыхает во рту. — Я и сам знаю, что облажался. Слова сорвались сами собой, но в ту же секунду в голове вспыхнуло жгучее осознание: да, он знает. Знает, как никто другой. До тошноты, до мучительной боли в висках. Он видел, как Кей смотрит — не как друг, не как коллега, а как беспристрастный судья, готовый вынести вердикт без права на апелляцию. В самой глубине холодного разума Цукишимы имя «Акааши Кейджи» наверняка уже выделено жирным шрифтом в обвинительном заключении, и напротив красуется галочка в графе «смертный приговор». — Те двое. Кто они? — в голосе Кея не было ни эмоций, ни осуждения, лишь мерное, давящее упорство, словно он вытягивал правду как занозу тонкой иглой, миллиметр за миллиметром. Акааши опустил руку и отвернулся. Если бы прямо сейчас можно было провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в больничной духоте, он бы непременно воспользовался этой возможностью. — Не знаю, — произнес он, ощущая как сбивается дыхание. Голос звучал чужим и хриплым, выдавая его с головой. — Они сейчас на допросе… Кей нахмурился, вглядываясь в него, словно в шедевр авангардного искусства и пытаясь найти скрытый смысл: оценочно, без малейшей эмпатии. — Нет, Кейджи. Те двое. По спине пробежал холодок. Паника накатила новой волной. В голове зияла предательская пустота. — Я впервые их видел, — пробормотал он, чувствуя, как дрожит голос, и инстинктивно сжался, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. — Не зря Кенма говорил, что ты не умеешь врать, — спокойно заметил Цукишима, сложив руки на груди и приняв свою излюбленную позу. В голове пронеслись обрывки разговоров с Кенмой, его проницательный взгляд, едкие высказывания. Он и правда так сказал? — А он так говорил? — спросил он вслух, пытаясь выдавить из себя хоть подобие улыбки, но в итоге получилось лишь жалкоe подобие гримасы. — Лично мне — нет, — ответил Кей, невозмутимо глядя на него сверху вниз. — Но уверен, что он думает именно так. Акааши театрально всплеснул руками, ощущая себя марионеткой, запутавшейся в собственных нитях. — Какая потрясающая наблюдательность, — слова прозвучали фальшиво и бессмысленно. Кей цокнул языком и закатил глаза. Скрытая колкость — вот что было у него вместо сочувствия. Акааши практически был уверен, что это заслужил. — Я видел твое выражение лица, Кейджи. И как мило беседовал Козуме с тем парнем, — фраза полоснула по нервам, точно скальпелем, задев самое больное место. Акааши глубоко вдохнул. Антисептик и лекарства. С каждым вдохом в легкие заползал терпкий больничный запах. Ему казалось, что вместе с ним уходит часть вины, но это было самообманом. Вина просто пряталась глубже, отравляя изнутри. — Мы действительно их не знаем, — сказал он, стараясь говорить твердо и глядя Кею прямо в глаза. Цукишима буравил его взглядом, холодным, изучающим, словно оценивающим на прочность. Затем он отвел глаза и засунул руки в карманы. — Ты знаешь, что Козуме — идиот. Он прогулял все уроки по самообороне. Да он в первый раз станглушку схватил за дуло! Слова задели Акааши. Не как упрек в адрес Козуме, а как попытка упрекнуть Кейджи в беспечности. — Если ты собираешься меня отчитывать, — произнес он ровным голосом, стараясь сохранить последние крупицы самообладания, — то выбрал не самое подходящее время. Наступила неловкая тишина. И вдруг — слова Кея, словно удар под дых: — Выкарабкается. Ему не привыкать. Фраза пулей врезалась в сознание Акааши. Ему не привыкать? В этих словах не было утешения. Лишь горькая констатация факта. Не привыкать быть при смерти? Или не привыкать умирать? — Что ты сказал? — резко спросил он. Кей бросил на него мимолетный взгляд, затем, не торопясь, поправил очки правой рукой. — Ничего. Акааши почувствовал, как в горле застревает ком. — Повтори. Что ты только что сказал? Напряжение росло с каждой секундой. Кулаки Акааши сжались до побелевших костяшек, дыхание стало прерывистым. Ему казалось, что стоит потерять контроль — и все, что он так отчаянно сдерживает внутри, распадется на тысячи осколков. Цукишима на мгновение прикрыл глаза и потер переносицу, словно раздумывая, стоит ли продолжать эту бессмысленную перепалку. Наконец, он устало вздохнул и произнес: — Не бери в голову. Не сдох — уже хорошо. Пойду узнаю у Тадаши, что там у него. Кей развернулся и пошел в сторону ординаторской. Ага, как же. Только всецелое гуманистическое беспокойство о Кенме и несет его в ординаторскую. Шаги его были ровными и спокойными, нарочито безразличными. Акааши смотрел на свои собственные руки, чувствуя, как они дрожат от напряжения. Цукишима резко остановился в дверях, не оборачиваясь. Голос его, как обычно, оставался ровным. — И да, Кейджи, — он снова засунул руки в карманы. — Не требуй от других правды, если сам не готов ею делиться. Один — один. Ничья. И он ушел. Акааши остался один в ярко освещенном госпитальном коридоре. Лампы над головой мерцали, отбрасывая на стены удлиненные, искаженные тени. Слова Кея звучали в голове, словно колокола. В них не было прямого обвинения, а только отражение его собственных терзаний. Это понимание жгло, как кислота, пузырилось и выедало зияющую дыру где-то глубоко внутри. Оно лишь добавляло веса к и без того неподъемному грузу, который ему сейчас придется тащить одному.

***

Кенма открыл глаза и поморщился. Яркий, почти враждебный солнечный свет бил прямо в лицо сквозь неплотные шторы палаты. Нельзя что ли было задернуть? Кенма попытался сфокусироваться. Все тело отзывалось тупой, пульсирующей болью на малейшее движение. Он попытался приподняться на локтях, но пронзивший ребра электрический разряд заставил его откинуться обратно на подушку, выбив из груди сдавленный стон. Кенма сглотнул, облизывая пересохшие губы, и уже знакомый привкус крови расползся по языку. Отвратительно. В голове болезненными вспышками проносились обрывки вчерашнего дня. Двое громил в масках, чьи лица он так и не увидел. Удар в живот, от которого перехватило дыхание. Удар в нос, заставивший мир поплыть. Удар коленом, от которого он согнулся пополам. А потом — Акааши с пушкой в руке. Двое незнакомцев на пороге. Появившийся, словно черт из табакерки, Цукишима. Погоня по коридору… и Куроо. Куроо, прижимающий его к себе, словно пытавшийся спасти от чего-то. «Куроо». Имя, словно заноза, царапнула сознание. Не только поступки ебанутые, как он про себя отметил, но и имя такое же… вызывающее. Кенма снова поморщился, стараясь отогнать болезненные воспоминания. Он закрыл глаза, пытаясь укрыться от света и навязчивых мыслей. Тихий скрип открывающейся двери вырвал его из этого состояния. На пороге стоял Ямагучи. Даже в белом халате, с серьезным видом врача, он выглядел каким-то… смущенным. Или это только с ним, с Кенмой, так? Будто отданная клятва Гиппократу вступала в противоречие с невидимой надписью на лбу Козуме: «Не реанимировать». На секунду Кенма подумал, что в целом вчерашний день был такой, что сдохнуть — не самая худшая мысль. — Как самочувствие? — легко улыбаясь, спросил Ямагучи, подходя к кровати и проверяя что-то в карте. Его движения были аккуратными, почти осторожными. Как будто его переехал каток, а потом еще и прошелся обратно на задней передаче. Но вслух хриплым шепотом Козуме произнес лишь: — Нормально. Где Кейджи? Ямагучи удивленно вскинул бровь, поправляя сползший набок стетоскоп. — То есть перелом ребра, сотрясение мозга и два дня в отключке — недостаточная причина, чтобы не думать о работе? — в его голосе прозвучало легкое укоризненное недоумение. Два дня?! — Что?! — Кенма попытался сесть, но острая боль пронзила бок, заставив его рухнуть обратно на подушку с проклятием. — Блядство! — Акааши на выезде, — тяжело вздохнул Тадаши, словно сдаваясь под напором неизбежного. — Опережая твой следующий вопрос: он один. Он тебе не изменяет. Впервые в жизни Козуме подумал, что его нисколько не волнует, изменяет ему кто-то или нет. Даже Акааши. — Он весь вечер тут просидел, когда тебя привезли. Цукишима тебя на руках притащил, — Ямагучи снова надел на себя маску смущенного подростка, рассказывая все это. Как Цукишима вообще может на кого-то так действовать? Он же настоящий… — Пиздец, — констатировал Кенма, закрывая глаза. — Дай мне, пожалуйста, телефон. — Пока нельзя, — отрицательно покачал головой Тадаши. — Придется немного пережить без него. Тебе нужен покой. Кенма повернул голову набок, избегая навязчивого света и взгляда доктора. На тумбочке стоял небольшой бумажный пакет. Ямагучи проследил за его взглядом и тут же расплылся в какой-то по-детски широкой улыбке. — Там яблочный пирог. Кейджи принес. Даже записку оставил, видимо, переживал, что не может тут постоянно сидеть, — пробормотал Тадаши, мечтательно глядя куда-то в окно. — Дай записку! — резко потребовал Кенма, игнорируя ноющую боль в ребрах. — Кенма, сейчас нельзя чи… — ДАЙ СЮДА ЕБАНУЮ ЗАПИСКУ! — сорвался Козуме, не в силах сдержать внезапно захлестнувшее его раздражение. Ямагучи вздрогнул от резкого крика, неуверенно кивнул, развязал пакет, секунду шуршал бумагой и, достав сложенный пополам листок, протянул его Кенме. Кенма осторожно взял листок будто бы не своими пальцами, развернул его и попытался сфокусировать зрение на расплывающихся перед глазами иероглифах. Голова гудела. «Научился готовить его ради тебя. Целый год не было причин вспоминать рецепт и включать духовку. Рад, что причина снова появилась. К.» Одно короткое «К.» внизу — и все стало прозрачным и бессмысленным одновременно. Кенма тихо хмыкнул: конечно, они подумали, что это Кейджи. Естественно. Настолько, блять, естественно, что к горлу подступил ком и появилось острое ощущение тошноты. Акааши скорее удавится, чем приготовит что-то, не входящее в обычное полезное меню. Тем более — яблочный пирог. — Спасибо, — коротко бросил Кенма, сжимая листок в руке. Тадаши замялся, не зная, остаться или уйти. Наконец он снова поправил стетоскоп, сделал пару шагов к выходу и, прежде чем закрыть за собой дверь, бросил: — Пока отдыхай. Дверь закрылась — и с этим щелчком в палате снова осталась только собственная боль и мысли, которые словно мухи бились о стекло сознания. Куроо был здесь. Никто не заметил. Значит, перепрошитый СТЭК сработал как надо — он не засветился, не привлек внимания. Значит, ему не нужно было ничего красть. Значит, он не опасен, раз не придушил Кенму подушкой, пока тот был в отключке. Значит… Кенма ему дорог? «Год не было причин». Значит, в жизни Куроо год не было… Кенмы? В голове вдруг выстроился болезненный и ровный ряд: год — отсутствие — пирог — записка — ночной визит. Все это плелось в одну нить, и Кенма ощутил, как она тянет его назад, к тому, что было до. Но до чего?.. Он прижал бумажку к груди, словно это был его спасательный круг. Больно дышать — но дышал. И в этом было что‑то свое, слабое, но настоящее: Кенма для кого-то нашелся, он здесь, и есть кое‑кто где‑то, кто печет для него яблочные пироги.

***

Разобравшись с небольшой аномалией, Акааши шел по мокрому тротуару, погруженный в собственные мысли. Мелкий, назойливый дождь бил по воротнику и макушке, будто смывая с плеч вчерашнюю усталость и свежий слой стресса; шум капель заглушал город, делая шаги и мысли отчетливее. В пальцах все равно оставалась неприятная дрожь — не от холода, а от нервного напряжения, которое не ушло, просто сползло глубже под кожу. Кенма все еще в отключке. Два дня. Надо обязательно поговорить с ним, как только очнется, — мысль была тугой, настойчивой петлей, затягивающейся все туже. Цукишима говорил, что тот успел перекинуться парой слов с одним из тех парней; может, ему удалось хоть что‑то выудить. Надо наведаться еще раз в тот подвал и нормально осмотреться. Вдруг они что-то упустили. Надо бы забраться снова в тот дом, где они встретили тех двоих. Может, он найдет еще какие-то осцилляторы. Надо. Все «надо». То нападение выглядело не как спонтанный разбой: у нападавших было странно подобранное снаряжение — нелепые маски, нож. Скоординировано плохо, но и не совсем легкомысленно — чересчур опасно — уж точно не «шалость» дилетантов. Если бы впереди шел он, а не Кенма… Эта мысль сжала грудь холодной лентой вины. Козуме сейчас в больничной палате из‑за него. С другой стороны, не факт, что при другом раскладе они вообще бы оттуда вышли живыми. Он поднял взгляд и застыл: среди спешащих прохожих мелькнула светлая макушка, выскользнувшая из серого потока. Сердце отреагировало чисто по привычке — как будто каждая знакомая форма в толпе автоматически вызывала внимание. Да они что, издеваются? Он ускорился и успел догнать молодого человека, когда тот почти добрался до подъезда. Помешкав секунду, Кейджи опустил ладонь парню на плечо. — Извините, — сказал он ровно, стараясь не выдать дрожь в голосе. Парень обернулся. Сердце пропустило удар. Не те золотистые, ровные глаза, не та привычная линия губ, не те, противящиеся гравитации волосы — лицо было вроде бы похоже, но живое содержание отличалось, и в груди у Акааши что‑то опустилось. Как он мог перепутать? — Что-то не так? — поинтересовался не-тот-самый-светловолосый-парень. — Перепутал вас с другом, прошу прощения, — Акааши опустил взгляд. Незнакомец усмехнулся, пожал плечами и пошел дальше, а Акааши остался стоять в полутемном закутке; машины, разбрызгивая воду из грязных луж, бурно проносились мимо, сумерки набрасывали на город мокрую серую вуаль. Он запрокинул голову и закрыл глаза. Холодный дождь коснулся лица. «Ты… жив?». Конечно, он жив. Вот же он: руки, ноги, голова на плечах. Хотя конкретно сейчас голову нельзя брать в расчет. По ощущениям, она далеко не в рабочем состоянии. Но что он имел в виду? Неожиданно что‑то холодное и твердое прижалось к виску, и чья-то сильная рука крепко схватила его за локоть. Голос рядом был приглушенный, напряженный, будто выкован из настоящей стали. — Не двигайся, иначе я вынесу тебе мозги прямо здесь. Акааши стиснул зубы и с трудом не дернулся. Мысли, конечно, материальны, но он хотел умереть вместо Кенмы, а не вместе с ним. — СТЭК с собой? — спросил нападающий. Акааши медленно кивнул и, не делая резких движений, запустил руку в карман. Пальцы нащупали знакомый модуль, он услышал щелчок предохранителя у самого виска; пальцы дрожали. Если сейчас выхватить пистолет — слишком рискованно. — Я сказал: не двигайся. В этот момент сзади раздался глухой удар, и нападавший навалился всем весом на Акааши. Он успел выскользнуть из‑под упавшего на него тела, позволяя тому рухнуть на землю, и резко повернулся к источнику шума. На тротуаре стоял высокий светловолосый парень; он держал в руках громоздкий, поношенный сотейник, как будто это был боевой военный трофей. В его голосе не было никакой строгости — только детская импульсивность и восклицание: — Нельзя нападать на моего парня в подворотне, — прорычал он. — Ты в порядке, Акааши? Секунда растерянности, потом короткий кивок. Акааши окинул спасителя взглядом: поза нелепая, жесты неуклюжие. Парень почесал затылок и, будто самому себе объясняя, выпалил: — Куроо сказал, что вы нас вроде бы, ну… не помните. Я — Бокуто. Имя звенело в его ушах; все внутренности жгло от обрывков воспоминаний. Спасение не давало права на расслабление: кем бы ни был этот Бокуто, он оказался рядом в самый подходящий момент. Бокуто протянул руку, и Акааши рефлекторно пожал ее. Небольшая искра чего‑то личного промелькнула в этом контакте, и тут же резко вспыхнул защитный рефлекс: вывернуть руку, взять контрольный захват, заломить за спину. Хватка была точной, профессиональной; сотейник с тяжелым стуком плюхнулся в лужу. — Ай, Ака-а-аши, — протянул Бокуто, всхлипнув от боли и удивления; в его голосе слышалась детская обида и жалость одновременно, — больно же! За что?! Акааши не отпускал. В таких ситуациях нельзя торопиться с доверием — лучше действовать быстро и аккуратно. — Вы украли СТЭК, — отчеканил Кейджи, стараясь игнорировать бешеное биение сердца, отстукивающее где-то в районе горла чечетку. — Я обязан вас задержать. — Если бы меня здесь не было сейчас, то и задерживать меня, возможно, было бы некому, — недовольно пробурчал Бокуто. Он вертелся, бурчал и пытался вырваться; в его глазах мелькало не только раздражение, но и испуганная растерянность. Кейджи несколько секунд колебался, борясь с противоречивыми чувствами. Затем неохотно выпустил парня из своей хватки. Тот выпрямился, потирая через яркую куртку ноющее плечо, и тут же поднял с земли несчастный сотейник. — Меня Куроо за него закопает! Осторожнее надо! — возмущенно воскликнул он, глядя на Акааши огромными, полными обиды глазами. — Когда он сказал мне, что видел тебя, я думал, что у нас коллективное помешательство. — Помешательство? — переспросил Кейджи, нахмурившись. — Ну… Блин… Телефон Бокуто в этот момент зазвонил; его лицо изменилось мгновенно: на лице отразилась бледность, как будто при неизлечимой болезни. Он вытащил телефон, мельком взглянул на экран и, словно крикнув в ответ какой‑то сигнал, завопил: — Надо бежать! Я, конечно, совсем не так представлял нашу встречу… Думал, будет как‑то романтичнее — э-э-э, я даже планировал разрыдаться у тебя на плече и… В его словах слышалась цепочка эмоций: испуг, смущение, нелепая попытка пошутить. Но что-то заставило Бокуто резко дернуться, замереть и тут же, прежде чем Акааши успел что‑то предпринять, броситься к нему с отчаянным, почти рвущимся объятием. Оно было тяжелым, горячим и неожиданно плотным; ручка сотейника врезалась в спину Акааши, дыхание Бокуто ударило ему в шею. Акааши на секунду ощутил, как под кожей разверзлась целая гамма эмоций: раздражение — за нарушенную дистанцию, недоумение — от сюрреализма ситуации, и странная, необъяснимая нежность к человеку, которого он видит второй раз в жизни. Он почувствовал, как руки Бокуто ослабили хватку, затем сжались крепче на секунду, и Бокуто отстранился, а затем кинулся прочь за угол. Акааши остался стоять в темном переулке, дождь стекал по рукавам, волосы прилипали ко лбу. На пальцах все еще оставалось ощущение присутствия чужой руки, на ребрах — ощущение чужих объятий. Кто такой Бокуто на самом деле? Как они вчетвером связаны? Почему эта маленькая группировка теперь вовлечена в его жизнь так, что они готовы бить людей кухонной утварью и прятать друг друга по сигналу? Почему Кенма и Акааши не помнят тех двоих, но Бокуто и тот темноволосый парень помнят их? Он задержал взгляд на том месте, где исчез Бокуто, и, не торопясь, направился в департамент.