Апелляция к вечности

Будем помнить тебя. Не будем помнить тебя. Потому что людям свойственна тяга к объектам зримым или к предметам настолько мнимым, что не под силу сердечным нетям. И, не являясь ни тем, ни этим, ты остаешься мазком, наброском, именем, чуждым своим же тезкам и не бросающим смертной тени даже на них.

— Хэй, господин Козуме! — рыжий ураган, в лице парня с невероятно яркими волосами, ворвался в стерильную палату, заполнив ее своим присутствием. Кенма готов был поклясться, что с таким цветом волос ему не по палатом надо бегать, а танцевать самбу в бусах и перьях на бразильском карнавале. — Как самочувствие? Кенма устало приоткрыл глаза, силясь сфокусировать взгляд на незваном госте. Голова раскалывалась. — Где Акааши? — хрипло спросил он, не церемонясь и отбрасывая всякую вежливость. — Ох, Акааши… — «врач» расплылся в широкой, немного неестественной улыбке. Он неловко поерзал на месте, тихо шурша подошвами своих ублюдских кроксов, украшенных разномастными ублюдскими значками. Казалось, он вдруг застеснялся. Ох, блять, красна девица. — Он немного… не очень хорошо себя чувствует. Сердце Кенмы пропустило удар. Плохо себя чувствует? Насколько плохо? — В какой он палате? Мне нужно его увидеть, — Кенма резко сбросил с себя легкое одеяло, пытаясь сесть. Голова закружилась, и он почувствовал, как в глазах на мгновение потемнело. Хината — если Кенма правильно помнил имя этого рыжего чудика — тут же подскочил к нему, протягивая с тумбочки стакан воды. — Успокойся, Кенма, — мягко сказал он, протягивая воду. — Тебе надо больше пить, а то будет обезвоживание. И ходить по палатам строго запрещено. — Где Кейджи? — настойчиво повторил Козуме, игнорируя воду и болезненное покалывание в висках. Тревога с каждой секундой разрасталась в его груди, сдавливая легкие. — К нему пока что нельзя, — парень снова ослепил его своей улыбкой, поправляя на шее стетоскоп. Слишком новая трубка, слишком яркий металл… слишком неестественно. Кенма, скривившись, взял стакан. Отхлебнул маленький глоток и тут же поморщился. На вкус вода напоминала разбавленную хлорку. Гадость какая. — А когда будет льзя? — Пока нельзя, — просто повторил Хината, словно заученную фразу. — И все-таки, кто ты? — Кенма прищурился, пытаясь разглядеть в этом рыжем клоуне хоть что-то кроме напускной веселости. — Я уже говорил: я — твой лечащий врач, — снова эта идеально-белая улыбка, от которой у Кенмы по спине пробежали мурашки. — Пиздишь, — отрезал Кенма. Рукав халата Хината слегка задрался, обнажив запястье. На бледной коже Кенма снова заметил странные молнии. — Честно, — ответил Хината, чуть нахмурившись. — Чо за молнии на руке? — Кенма указал подбородком на его руку. — Это тебя не касается, — улыбка тут же поблекла, стала более напряженной. — Ты тоже из этих гондонов Дайшо? Я типа в плену, да? — Кенма сузил глаза, пытаясь сложить два и два. Рыжий врач, странные татуировки, запрет видеться с Акааши… все это складывалось в удручающую картину. — Кенма, не неси чушь и перестань задавать глупые вопросы, — Хината снова натянул на себя маску беззаботной улыбки. — Просто отдыхай и пей побольше водички. Блять, да что он такое?! — А я, может, в игру играю, — проворчал Козуме, отворачиваясь. — Подыскиваю, чо б такого спиздануть, чтобы мне в ебало прописали. Может, я — мазохист. — Дурашка ты, — Хината легко потрепал его по темной макушке, как нашкодившего щенка. Совсем что ли охуел? Резкое желание ударить этого рыжего придурка пересилила слабость. Кенма сжал кулаки под одеялом. — Допил водичку? — спросил Хината, как ни в чем не бывало. — Допил водичку, — передразнил Кенма, копируя его манерную интонацию, и недовольно протянул рыжему чудовищу пустой стакан. — Вот и умница, — пропел Хината, забирая стакан и поворачиваясь к выходу. Козуме метнул взгляд на прикроватную тумбочку, словно она могла пролить свет на терзающие его вопросы. Там, среди больничного минимализма, скромно лежал его «рацион» на ближайшие сутки — маленькая пластиковая таблетница, поделенная на разноцветные секции. Вдруг словно прорвало плотину, и голову заполонили мысли, обжигающие своей остротой. Вопросы, рожденные из страха и неопределенности, теснились, напирая друг на друга, требуя немедленных ответов, погребенных под толщей непонимания. Где Куроо? Что с Бокуто? Где держат Акааши? Кто этот рыжий черт? Что он от него хочет?..

***

Прошло три дня с тех пор, как Кенма очнулся в стерильной белизне больничной палаты. Время будто бы застыло, тягучее и вязкое, как сироп. Физически он чувствовал себя лучше — головная боль почти ушла, зрение прояснилось. Но странное, гнетущее ощущение не покидало его, словно в самой атмосфере палаты скрывался какой-то подвох. Единственным лучом света в этой больничной капсуле оставался Хината. Он появлялся каждое утро, подобно предрассветному солнцу, с неизменным стаканом воды в руках и бодрым интересом о состоянии Кенмы. — Доброе утро, господин Козуме! — просиял Хината, врываясь в тишину палаты. Его рыжие волосы казались еще ярче на фоне больничной серости. — Выглядишь сегодня свежее! Он протянул стакан с водой, и Кенма уже машинально принял его. За эти три дня он выпил столько воды, что в животе, по его мнению, плескалось целое озеро. А от таблеток, которые ему исправно давали, казалось, вот-вот вылупится какая-нибудь доисторическая акула и сожрет его изнутри. Но во всей этой рутине было что-то успокаивающее, что-то предсказуемое. Он больше не морщился от вкуса воды, словно принимая ее как часть новой, чужой реальности. Кенма отпил небольшой глоток и поставил стакан на тумбочку, не сводя глаз с Хинаты. Ему нужно было поговорить с Акааши. Жизненно необходимо. — Где Акааши? — спросил он, хотя уже и не надеялся услышать какой-то новый ответ. Хината отвел взгляд и суетливо поправил складки на своей докторской рубашке. — Он… он все еще отдыхает. Ему нужно время, чтобы восстановиться, — Хината говорил это будничным тоном, как будто читал инструкцию к тостеру. Кенма нахмурился. «Отдыхает» он уже слишком долго. Три дня — это не просто отдых. И почему Хината так избегает говорить о нем? — А как его самочувствие? Ему лучше? — Кенма внимательно следил за реакцией Хинаты. Хината на секунду запнулся, его глаза забегали. — Да, ему лучше. Каждый день ему становится лучше, — выпалил он и торопливо вздохнул. В груди Кенмы поселился ледяной укол сомнения. — Ты уверен? — спросил он медленно, пристально глядя Хинате в глаза. — Абсолютно! — Хината расплылся в широкой, сияющей улыбке. Но в этот раз эта улыбка не убедила Кенму. В ней была какая-то натянутость, какая-то неестественность. Кенма прищурился. — Что-то случилось, Хината, — сказал он тихо, но твердо. — Ты что-то скрываешь. Хината заметно побледнел. Он переступил с ноги на ногу, словно собираясь убежать. — Ничего не случилось, господин Козуме. Тебе просто нужно отдохнуть. Не перенапрягайся, — он попытался сменить тему, но его голос дрогнул. — Сегодня мы планируем провести небольшое обследование. Ничего серьезного, просто убедиться, что ты идешь на поправку. Кенма кивнул в ответ, и Хината наконец-то выдохнул, словно скинул тяжкий груз с плеч. — Мне пора, — пробормотал он. — Я… я зайду завтра. Он быстро направился к выходу, оставив Кенму в одиночестве наедине со своими страхами и растущим чувством тревоги. Тишина в палате теперь казалась не просто стерильной, а зловещей, как будто она скрывала в себе страшную тайну, которую отчаянно пытались скрыть и от Кенмы.

***

Утро — неизменно начиналось с тупой пульсации в висках. Хината — его яркая, почти болезненная для зрения Кенмы энергия, заполняла собой все вокруг. Вода — прохладная, обжигающая, словно пытающаяся смыть с него остатки сна и вернуть к реальности. И неизменное: «Акааши отдыхает». Кенма сидел на жесткой больничной койке, барабаня пальцами по колену. Заметил, что имя Акааши слетает с его губ все реже. Рыжий «доктор» с его неугомонным энтузиазмом и навязчивой заботой, будто вытеснял из его памяти воспоминания, как назойливая трава пробивается сквозь асфальт. Его лицо, его голос, — все они занимали его мысли, словно поселились в его голове непрошенными гостями. В один из таких дней, когда Хината уже собирался покинуть палату, Кенма вдруг окликнул его, повинуясь внезапному порыву. — Эй, Хината, — позвал он, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Хината резко обернулся, и его лицо озарила та самая, обезоруживающе искренняя улыбка, от которой у Кенмы теплело внутри. — Да, Кенма? Что-то случилось? Кенма немного замешкался, грызя внутреннюю сторону щеки. Он сам не понимал, откуда взялся этот вопрос, зачем он вообще сейчас об этом спрашивает. Будто что-то важное ускользало от него, словно нить воспоминаний вот-вот оборвется. — Помнишь… Акааши? В тот же миг улыбка Хинаты дрогнула. Кенма моргнул, не уверенный, что ему не показалось, что это не игра его воспаленного разума. — Конечно, помню, — ответил Хината с той же бодрой интонацией, как ни в чем не бывало. — Он — твой друг, Кенма. Ты же его ждешь, верно? — Да, — тихо пробормотал Кенма, отводя взгляд. — Мой друг. Он снова поднял глаза, посмотрев в яркие, почти светящиеся глаза Хинаты. Что-то изменилось, да. Он чувствовал это кожей. Будто пелена начала спадать с его разума, позволяя увидеть мир в более четких, пусть и пугающих красках. Или, наоборот, только начала накладываться, затягивая его сознание в теплый, успокаивающий туман. С каждой новой «порцией воды», с каждым новым визитом рыжего «доктора» он чувствовал себя все более… странно. Словно плавал в густом киселе, где прошлое и настоящее переплелись в густое месиво и топили в себе, топили, топили… Хината слегка наклонил голову, внимательно вглядываясь в его лицо. — Ты как, Кенма? Все в порядке? Может, тебе еще воды принести? Кенма почувствовал, как его губы невольно растягиваются в слабую, почти болезненную улыбку. — Нет, спасибо, Хината. Все хорошо. Но внутри него зарождалось смутное, гнетущее чувство. Что-то было не так. Что-то важное, вероятно самое важное, ускользало от него, растворяясь в бурлящем потоке новых ощущений. И он боялся, что, когда туман окончательно рассеется, он обнаружит, что потерял нечто, что уже никогда не сможет вернуть.

***

Прошло еще пять дней, и время для Кенмы превратилось в вязкую, однообразную массу. Круговорот начинался с тусклого пробуждения, затем появлялся неизменный Хината, вода, горькие таблетки и смутные, ускользающие воспоминания. Он отчаянно пытался ухватиться за образ Акааши, но тщетно. С каждым днем Кейджи становился все более размытым, словно старая фотография, выцветшая под безжалостным солнцем. В палату с привычным вихрем энергии ворвался Хината. Его яркая улыбка, казалось, осветила комнату, но Кенма заметил в его глазах мелькнувшее беспокойство. Что-то изменилось. Тревога? Сочувствие? — Доброе утро, Кенма! — как всегда, бодрый голос и неизменный стакан воды в руке. — Как ты сегодня? Кенма молча взял стакан, даже не взглянув на Хинату. Он просто пил, механически, словно это было единственное, что он мог сейчас делать. Вода обжигала горло, но не приносила облегчения. — Как спалось? — спросил Хината, нарушая давящую тишину. Он поставил на тумбочку небольшую вазу с желтыми хризантемами. — Нормально, — буркнул Кенма, отставляя стакан обратно на тумбочку. Пустота внутри росла. Хината нервно переступил с ноги на ногу. — Ты что-то хотел спросить? Мне показалось, вчера ты хотел что-то сказать, но мне надо было бежать, и… В голосе Хинаты прозвучала робкая надежда, такая контрастирующая с его обычной уверенностью. Кенма нахмурился, пытаясь поймать ускользающую мысль. Что он должен был спросить? В голове зияла пустота, лишь слабые отголоски чего-то важного, мучительно ускользающего. — Не помню, — прошептал Кенма, чувствуя, как к горлу подступает отчаяние. Хината приблизился, его лицо смягчилось, наполнилось заботой. Он присел на край кровати, и Кенма ощутил его тепло сквозь тонкое одеяло. — Кенма, скажи честно… ты помнишь Акааши? Вопрос прозвучал неожиданно, словно его окатили ледяной водой. Кенма вздрогнул, попытался сосредоточиться, выудить из глубин памяти обрывки воспоминаний. Высокий, спокойный, с темными волосами и пронзительным взглядом… Он всегда был таким уверенным, надежным… Но образ расплывался, ускользал, словно дым. Кенма почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он даже не понял, когда начал плакать. — Мне кажется, что да, — неуверенно пробормотал Кенма, смаргивая слезы и отворачиваясь от Хинаты. — Но я не уверен. Я… Я не могу вспомнить его лицо… Лицо Хинаты расплылось в улыбке. В этот раз она была искренней, теплой, почти нежной. Он взял руку Кенмы в свою, его прикосновение было успокаивающим. — Не переживай, Кенма. Все будет хорошо, — прошептал Хината, сжимая его пальцы. — Ты обязательно все вспомнишь.

***

Пролетела еще одна неделя, и Кенма вопреки всему ощущал странное умиротворение, которого не испытывал уже очень давно. Дни сливались в однообразную череду бесцветных моментов, но его это больше не раздражало. Он продолжал пить воду, которую приносил Хината, перестал морщиться и задавать вопросы, — просто доверял ему. Это было ново. Это было… легко. Однажды утром Хината вошел в палату с двумя стаканами в руках, его рыжие волосы, как всегда, стояли торчком. Он лучился каким-то внутренним светом, от которого Кенма невольно прищурился. — Сегодня особенный день, Кенма, — произнес Хината, лукаво улыбаясь. Он поставил стаканы на прикроватную тумбочку. — Сегодня у тебя двойная порция! Кенма оторвался от созерцания потрескавшейся краски на потолке и смерил Хинату недоуменным взглядом. Двойная порция? Зачем? Но спрашивать не стал. Он протянул руку, взял один стакан дрожащими пальцами и осушил его залпом. Вода была прохладной, почти ледяной. Затем взял второй. Вкус показался немного другим, более сладким, будто в воду добавили горсть сахара. Но он не придал этому значения, просто выпил все до дна. — Хороший мальчик, — похвалил Хината, забирая пустые стаканы и ставя их на поднос. Он крутил поднос в руках, посматривая на Кенму. — А теперь, Кенма, скажи мне… помнишь, почему ты попал сюда? Кенма оглядел унылую палату с облупившейся штукатуркой и скрипучей койкой. Он почесал затылок, пытаясь хоть что-то вспомнить, но в голове была пустота. Он пожал плечами. — Я… заболел, наверное, — он нахмурился. — Или… несчастный случай? Не помню. Хината засиял своей фирменной, почти ослепительной улыбкой. Даже слишком ослепительной. — Верно! Ты заболел! И ты уже идешь на поправку, Кенма! Чувствуешь себя лучше, ведь так? — он выжидающе смотрел на Кенму словно просил подтверждения. — Знаешь что? Я думаю, завтра тебя можно будет выписывать! Кенма кивнул, прикрыв глаза. Ему вдруг остро захотелось домой. В тепло. В уют. Подальше от этих белых стен и монотонного писка аппаратуры. — Да, я хочу домой, — произнес он тихим голосом с нарастающей надеждой. Домой? Какое странное… нет, скорее — чужое слово. Оно скользнуло по сознанию, как осколок льда, причиняя мимолетную, но ощутимую боль. Что такое «дом»? Где он находится? И почему это слово вызывает у него такое странное чувство… Хината снова улыбнулся, похлопал Кенму по плечу и сказал: — Поздравляю, Кенма, процесс деконтаминации завершен. Деконтами… что?