Апелляция к вечности

If there comes a day People posting up

at the end of your driveway They're coming for your head And coming for your name I'll burn down and then

I'm coming through

Акааши очнулся в белоснежной стерильной палате. Яркий свет резал глаза, заставляя зажмуриться. Голова гудела так, словно стала родным домом для целой семьи пчел. Несмотря на глубокую осень за окном — судя по ощутимой прохладе, пробивающейся даже сквозь толстые стены, — эти пчелы, видимо, пока что не планировали уходить в спячку, настойчиво жужжа и сверля мозг. От этого хотелось забиться в угол и спрятаться, трусливо поджав колени. Он попытался приподняться, но резкая боль пронзила виски, отзываясь неприятным эхом в затылке. Мир на мгновение померк, заставляя сдавленно застонать и безвольно откинуться обратно на жесткую, накрахмаленную подушку. Значит, Дайшо их все-таки не прикончил. Медленно, словно боясь спугнуть тишину, он осторожно прикоснулся пальцами к голове. Под пальцами ощущались плотные слои бинтов. Ребра что-то нещадно сжимало, не давая вздохнуть полной грудью. Затаив дыхание, Кейджи приподнял край больничного одеяла. Под ним, туго перетянутая, виднелась перевязанная грудная клетка. Он попробовал пошевелить пальцами ног — получилось. Наверняка он сейчас больше походил на восставшую мумию из дешевого ужастика, нежели на человека. В этот момент дверь бесшумно распахнулась, и в палату ворвался незнакомец, озаряя все вокруг своей широчайшей улыбкой. — Господин Акааши, вы пришли в себя! — воскликнул парень, пройдя внутрь, и сел на край кровати. — Я знаю, что ваше состояние сейчас оставляет желать лучшего, но нам очень нужно серьезно поговорить. Боюсь, с вами не будет так просто как с господином Козуме. Ах да, Хината Шое — ваш лечащий врач. Акааши медленно моргнул, борясь с неприятной размытостью в глазах, и с отчаянным усилием попытался сфокусировать взгляд на расплывающемся, тускло-белом потолке. Упоминание Кенмы — словно дальний отголосок приятной мелодии среди назойливого, раздражающего гула в голове — проникло тонким, легким теплом куда-то вглубь ноющей грудной клетки, едва ощутимым, но все же отчетливо заметным сквозь толстую, словно средневековая рыцарская броня, защиту из бинтов. Кенма цел. Жив. В безопасности. Этого простого, но невероятно важного осознания было достаточно, чтобы на какое-то время унять озноб и внутреннюю дрожь, пронизывающую все уставшее тело, и хоть немного успокоиться. Дыхание стало чуть ровнее, а плечи слегка расслабились. Остальное… остальное можно будет обдумать позже. — Вы знаете, где находитесь? — поинтересовался маленький врач. — В отделении деконтаминации, — еле найдя в себе силы, произнес Акааши. — Это очевидно после стольких событий. — Абсолютно верно, — Хината снова улыбнулся. — Отлично, когнитивные функции не нарушены, это радует. Хотя директор и не сомневался на ваш счет, вы — слишком ценный кадр для департамента. Стоп. Это же не значит… — А Кенма? — Проходит процедуру деконтаминации. Он тоже жив, не переживайте, — заверил доктор, прикрыв глаза, заверяя в правдивости, — хотя Кей очень возмущался, конечно, на его счет, но… — А остальные? Куроо и Бокуто-сан? Хината вдруг заметно помрачнел, нахмурился и неловко поджал губы, словно Кейджи совершенно неожиданно осмелился спросить о чем-то совершенно неприличном, крайне личном или даже возмутительном. Легкая тень замешательства промелькнула в его сияющих глазах. Секунду он молча и как-то изучающе смотрел на Акааши. Он же не спросил ничего такого? Нет же? — Если честно, это конфиденциальная информация, — пожав плечами, ответил Хината. — Простите. По официальным данным вас в машине было трое. Кейджи посмотрел в сторону окна, откуда в палату проникали яркие солнечные лучи, отбрасывая на белые стены резкие тени. За стеклом виднелся кусочек голубого неба, прочерченный следом от самолета, а на подоконнике стоял одинокий горшок с увядшим цветком. Его бы подвинуть в другой угол, где солнца побольше, пересадить в горшок повыше, этот вид же плохо растет в маленьких горшках, его корням нужна свобода. Он бы немедленно занялся этим, с удовольствием повозился с землей, чувствуя ее прохладную влажность на кончиках пальцев. Он всегда любил возиться с цветами. Интересно, живы ли его фиалки? — Цукишима хотел зайти и обсудить с вами пару вопросов до начала процедуры, — он поднялся, — а я забегу вечером. Акааши кивнул, не говоря ни слова, лишь слегка прикрыв глаза в знак согласия. Слова застревали в горле, словно комья глины, не желая проваливаться внутрь, заполнять собой зияющую дыру где-то в душе. Эта пустота с каждым мгновением ощущалась все отчетливее, поглощая последние остатки надежды. Сердце бешено колотилось где-то под теми же проклятыми бинтами, отбивая панический ритм, перекрывавший все остальные звуки. Он чувствовал, как влага проступает сквозь повязки на лбу, вызванная внезапным приливом жара. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, и он тут же расслабил их. — Я могу его позвать? — Хината как-то обеспокоенно смотрел на Акааши. — Он сейчас в ординаторской вместе с Тадаши. Кейджи снова коротко кивнул, его глаза блестели в тусклом свете комнаты, но в них читалось лишь абсолютное равнодушие к ситуации. Хината будто бы хотел сказать что-то важное, что-то, что грызло его изнутри, но в последний момент осекся, словно слова застряли в горле. Он опустил взгляд в пол, избегая Акааши. Сжимая в руках край своей рубашки, он сделал шаг назад, как будто пространство вдруг стало слишком тесным и тяжелым. Наконец, не найдя в себе сил произнести хоть слово, он вышел из комнаты, оставив за собой плотную тишину. Деконтаминация… слово резало слух, как скрежет металла по стеклу. Неужели все сначала? Пустота вместо воспоминаний, снова белый лист вместо прожитых лет. Не знать Кенму. Никаких тихих, но таких ценных бесед, никакого обмена взглядами и понимания без слов. Не знать этого остолопа Куроо и его дурацких подколок. Не знать… Бокуто-сана?.. Сама мысль о незнании Бокуто отдавала какой-то вселенской неправильностью, словно диссонансом в симфонии мироздания, абсурдом, граничащим с кощунством. Как если бы внезапно погасло солнце, погрузив мир в вечную серую полутьму, или луна, возомнив себя звездой, затмила своим новообретенным сиянием все остальное. Уму непостижимо. Как можно вообще дышать этим воздухом, ходить по этой земле и умудриться не знать Бокуто Котаро? Акааши уже не мог даже допустить существование подобной реальности. Это все равно что отрицать существование воздуха, необходимого для дыхания, или гравитации, удерживающей нас на планете — фундаментальных основ мироздания и самой жизни. Ньютон, будь он жив, наверняка ликовал бы, увидев столь яркое подтверждение своей теории всемирного тяготения: два тела, несомненно, притягиваются друг к другу. Но, конечно, далеко не любые. Лишь те, что, видимо, предначертаны судьбой. Черт возьми, сколько же он пропустил в своей прошлой, наверное, прекрасной жизни? Жизни, полной ярких красок и важных людей. Жизни, которую у него отняли во имя какой-то деконтаминации. И сможет ли он когда-нибудь вернуть хотя бы ее часть? Или обречен на вечное скитание в пустом лабиринте без прошлого и будущего? — Выглядишь паршиво. Акааши дернулся от неожиданности, поворачивая голову на звук. Изможденные долгой неподвижностью, его шейные позвонки отозвались тихим, болезненным хрустом. В затылке кольнуло неприятной судорогой, а перед глазами на мгновение поплыли темные пятна. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на силуэте, маячившем в дверном проеме. — Ты хотел поговорить, — Кейджи похлопал по краю своей кровати, приглашая присесть. — Я — весь внимание. Цукишима медленно прошел внутрь комнаты, его шаги звучали глухо в тишине. Он не смотрел на Акааши, упрямо уставившись на свои ноги. Засунув руки в карманы своих брюк, он наконец остановился и, поколебавшись, опустился на стул, придвинутый вплотную к стене, словно желая слиться с ней. Стул жалобно скрипнул под его весом. — Как-то не очень по-родственному, — усмехнулся Акааши, стараясь разрядить напряженную атмосферу. Улыбка его была скорее жалобной, чем веселой. Цукишима ладонью небрежно подтянул рукав черного худи, которое смотрелось на всегда строго выглядящем Кее непривычно расслабленно, даже немного протестно. Оно было слегка застиранным, с вытянутыми манжетами, будто заношенная любимая вещь. Под краем рукава Кейджи увидел на запястье Цукишимы татуировку: тонкие, изящно переплетенные молнии, словно вычерченные рукой опытного каллиграфа. Чернила не были свежими, но отсвечивали легким глянцем на светлой коже. Кейджи нахмурился, пытаясь понять, что эта татуировка может значить для такого замкнутого человека, как Цукишима. Бунт против правил? Или что-то гораздо более личное и глубокое? В любом случае, это был неожиданный штрих в его тщательно выстроенном образе. — Видишь это? — очки Кея блеснули в лучах солнца. — Это — отличительный знак тех, кто здесь с основания департамента. Я уже говорил, что нас таких трое. Кейджи невольно нахмурился, вся эта ситуация казалась какой-то… неправильной. Конечно, Цукишиме ничего не стоило сейчас делиться этой важной информацией, выкладывать все карты на стол, учитывая, что впереди у Акааши деконтаминация и чистый лист памяти. Какая ирония. Это напоминало сцену из триллера, как серийный маньяк начинает признаваться в серии убийств, чувствуя, что все равно избежит наказания. У Акааши по спине пробежал холодок. Он не хотел быть одной из жертв маньяка, тем более в лице Цукишимы. — Я предлагаю тебе присоединиться. — Ты что, секту еще какую-то возглавляешь? — Акааши попытался улыбнуться, но вышло слегка криво. — Остроумно, Кейджи. — Спасибо. Цукишима снял очки и устало потер переносицу, на которой уже пролегла красная полоска от оправы. Видимо, этот разговор давался ему очень тяжело, и он подбирал слова с мучительной осторожностью. — Ты избежишь всего этого. Станешь снова работать в департаменте, — Кей снова надел очки, их стекла блеснули. Он, не отводя взгляд, посмотрел на Акааши. — А Кенма? — Процесс запущен, остановка может иметь неожиданные и неприятные последствия, — бесстрастно ответил Цукишима. В его голосе не было ни капли сочувствия, лишь холодная констатация факта. — Я не буду работать в департаменте без Козуме, — отрезал Кейджи. Слова прозвучали резко, но за ними скрывалась практически отчаянная мольба. — Я не хочу… не могу снова терять единственного оставшегося близкого человека из моего прошлого. Он единственный, кто у меня остался. Цукишима несколько долгих мгновений изучал лицо Акааши. Затем он едва заметно покачал головой и почти шепотом произнес: — Не единственный. Сердце Акааши пропустило удар, сбиваясь с привычного ровного ритма. К горлу подступил ком, а в груди разлилось странное, щемящее чувство — смесь неверия и отчаянной надежды. Неужели?.. Да быть не может! — То есть Бокуто и Куроо живы, — сделал вывод Кейджи, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, без единого признака разбушевавшихся внутри эмоций. Он боялся поверить в то, что услышал, боялся спугнуть эту хрупкую, едва зародившуюся надежду, но и молчать больше не мог. Ему нужен был хоть какой-то ответ, хоть какая-то определенность, чтобы зацепиться, вынырнуть из омута отчаяния. Его пальцы побелели, судорожно сжимая край старого, выцветшего одеяла. — Я этого не говорил, — прозвучал глухой голос в ответ, и Кейджи показалось, что сердце ухнуло куда-то в пропасть. Внутри него начался шторм. Сначала слабый ветерок сомнения, переросший в ураган отчаяния, а затем и в торнадо, грозящее смести все его остатки самообладания. Слова повисли в воздухе мертвым грузом, разрушая хрупкий карточный домик надежд, который он так бережно строил в последние минуты. Пелена отчаяния заволакивала разум, и Кейджи крепко зажмурился, пытаясь удержать себя на грани. — У меня есть условие, — открыв глаза, Акааши в упор уставился на Цукишиму. — Это не та ситуация, при которой ты можешь ставить условия, — сухо отрезал Кей, сложив руки на груди. Его поза выражала превосходство и нежелание поддаваться на манипуляции. Он явно не ожидал, что Акааши попытается торговаться. — Если бы у меня не было такой привилегии, ты бы не пришел мне сообщать об этом лично, — Кейджи тоже скрестил руки, выравнивая позицию. Он прекрасно понимал, что Цукишима не из тех, кто тратит свое время впустую, и его визит — яркое тому подтверждение. — Вы бы просто сделали так, как решили, и поставили меня перед фактом. Но ты здесь. Значит, вам что-то от меня нужно. Цукишима громко вздохнул, так, словно выдохнул вместе с воздухом остатки терпения. Он прислонился спиной к холодной стене, наблюдая за происходящим в палате с видом человека, который только что осознал, что его худшие опасения сбываются. — Блять, вот знал же, что ты у Козуме этого упрямства нахватаешься, — он закатил глаза, подчеркивая свое раздражение. — Чего ты хочешь? — Мы с Кенмой продолжим жить в нашей квартире, — резко выдал Кейджи, затем на секунду прикрыл глаза, собираясь с духом, и тут же ощутил, что этого катастрофически мало, — и работать вместе. — И это все? — Кей вопросительно вскинул брови, приподняв уголки губ в легкой усмешке. Казалось, он заранее знал, что услышит что-то подобное, и теперь лишь потешается над неуклюжей попыткой Кейджи сохранить достоинство. В его взгляде читалось, будто он ждал, что сейчас последует более серьезный список требований. — Так я буду уверен, что он останется жив. — Тогда и излагай свои пожелания внятнее, — проговорил он, вытягивая из кармана телефон. Пальцы проворно забегали по сенсорному экрану, набирая короткое сообщение. Он склонил голову, сосредоточенно вглядываясь в буквы, а затем, словно отмахнувшись от чего-то, быстро сунул гаджет обратно в карман брюк. — Мы же можем Козуме кремировать, — продолжал он невозмутимым тоном, будто обсуждал, что заказать на ужин, — поставишь его урну на самое видное место в квартире, будешь любоваться. А с собой сможешь отсы́пать немного пепла в спичечный коробок и носить как талисман. В целом, я свое слово и в этой ситуации не нарушаю, да и ты всегда будешь рядом с ним. Телефон Цукишимы завибрировал и издал резкий, раздражающий рингтон, нарушая тишину больничной палаты. Кей скривился и нехотя выудил смартфон из кармана. Приложив его к уху, он промолчал, позволяя собеседнику первому начать разговор. Глаза лениво скользили по стерильной комнате: белые, безликие стены, засохший цветок на подоконнике, одинокая тумбочка у кровати, разноцветная таблетница. В трубке что-то торопливо бубнили, пересыпая речь терминами и короткими, отрывистыми фразами. Он ждал, когда говорящий выдохнется и замолкнет. В тот момент, когда его взгляд зафиксировался на Акааши, Кей коротко и небрежно угукнул в трубку, грубо прерывая собеседника на полуслове. Сунув телефон обратно в карман, он повернулся корпусом к Кейджи, закинув щиколотку одной ноги на колено другой. Сложив руки на груди, он осчастливил Акааши самодовольным взглядом. — Сегодня твой день, Кейджи, — произнес он с лукавой, почти хищной улыбкой, приподнимая один уголок губы чуть выше другого. — Судя по всему, Нэкомата-сенсей сегодня слишком в хорошем расположении духа и как-то непривычно сильно, я бы даже сказал, по-отечески, обожает тебя, — Кей сделал короткую паузу, наслаждаясь замешательством, мелькнувшим на лице Акааши. — Только, увы, — он пожал плечами, — деконтаминацию, как я уже говорил, мы остановить не сможем. Так что… — он чуть склонил голову набок, — будете заново знакомиться. Впрочем, вам не привыкать. Он самодовольно хмыкнул, явно упиваясь произведенным эффектом. Все-таки Кенма был прав, он тот еще павлин, любящий покрасоваться перед публикой. Оперение у него, правда, обычно от Версаче, но суть та же. — Ты не рассказал, что с Куроо и Бокуто, — с вызовом спросил Акааши, будто Цукишима ему должен. — Раз я теперь «один из вас», — он сделал в воздухе кавычки пальцами, — я должен быть посвящен в ваши дела. Думаешь, я поверю, что они просто так исчезли? Цукишима резко помрачнел, словно кто-то внезапно выключил свет внутри его головы. Он на секунду отвел взгляд, будто ища поддержки в пустом пространстве, а потом снова посмотрел на Акааши с той же непроницаемостью. Видимо, на эту тему ему, как и Хинате, говорить не разрешалось. Может, это было связано с какой-то строгой договоренностью о неразглашении, подписанной кровью под луной. Ввиду конфиденциальности, разумеется. Или же это была какая-то личная, глубоко укоренившаяся тайна, которую он хранил под семью замками. Или из-за религии. Религии против Куроо Тецуро и Бокуто Котаро. Она, конечно, должна была быть секретной, подпольной, с ритуальными танцами и жертвоприношениями… И ее определенно необходимо запретить законом по всему миру. Ну или просто из вредности, кто знает. Это же Цукишима, в конце концов. Вполне мог придерживаться принципа «не скажу, даже если буду при смерти, потому что потому». — Они живы, — процедил он сквозь зубы, сделав паузу. — И теперь работают на департамент. — А деконта… — На них не действует, — оборвал его Кей, барабаня пальцами по колену. — Но вам запрещено взаимодействовать на рабочем месте. Он сделал акцент на последних двух словах, сложив руки на груди и пристально следя за реакцией собеседника. Кей ждал, наблюдая, как меняется выражение лица напротив — удивление, непонимание, смирение и, наконец, проблеск осознания. — С вашего позволения, я откланяюсь, а то засиделся, — произнес он, нарочито растягивая гласные и бросая взгляд на наручные часы. — После выписки вступишь в новую должность, обсудим нюансы. А пока — поправляйся и постарайся не надоесть медсестрам. Он стремительно, почти танцующей походкой, направился к выходу. Легкий щелчок закрывающейся двери ознаменовал его исчезновение. Акааши, словно лишенный поддерживающего каркаса, бессильно рухнул обратно на подушки. Воздух с шумом вырвался из его легких. Наверное, это была маленькая победа, но стоила ли она того?