Апелляция к вечности

Сгущаются тени, сжимается время, и все расплывается — лица и буквы, в каких еще темах, в каких отраженьях мы пересечемся и выйдем из круга дождей и туманов,

— как будто несложно, как будто исчезнут любые границы, как будто мы можем, как будто все может опять

повториться.

Кенма знаком с Акааши Кейджи буквально пару часов. Кенма готов поклясться, что Акааши Кейджи — самая большая заноза в заднице в его жизни.

***

— Может, сходим куда-нибудь? В новый игровой центр, например? Там, говорят, есть ретро-автоматы. — Блять, Кейджи, я ненавижу толпы людей.

***

— Может, в театр? Там ставят голографическую реконструкцию «Макбет». — Блять, Кейджи, где я и где театр.

***

— Кенма, может, в ресторан? Я знаю одно место с отличной кухней. Они готовят рамен по старинному рецепту. — Блять, Кейджи, рамен я могу и дома поесть.

***

— А может… — Блять, Кейджи, не может.

***

— Кенма… Не успевает Акааши договорить, как в него летит диванная подушка. Кенма, не отрываясь от экрана, даже не удосуживается посмотреть в его сторону. Акааши, с легкой улыбкой, уворачивается от снаряда, брошенного с убийственной точностью.

***

— Блять, Кейджи, — фраза так легко и непринужденно срывается с губ Кенмы, что он невольно вздрагивает, — ну бога ради, нахуя мы туда-то пойдем? Акааши морщится, словно от зубной боли. Видимо, упоминание в одном предложении чего-то возвышенного и столь… приземленного названия органа, благодаря которому, по сути, и существует этот мир, резануло его эстетический слух и тонкую душевную организацию. — Ну, сегодня пятница, — Кейджи загибает пальцы, — сегодня мы официально стали напарниками, а еще, — он поднимает вверх указательный палец, — у тебя сегодня день рождения. Я к такому подготовлен не был, поэтому предлагаю пропустить пару стаканчиков чего-нибудь горячительного. Я угощаю. — Может, прямо сейчас в наш дом врежется самолет, — вздыхает Кенма, вкладывая во вздох всю вселенскую скорбь, накопившуюся за двадцать четыре пять лет жизни, — или метеорит упадет. Или зомби-апокалипсис начнется, в конце концов. — Умереть — так себе перспектива, — кривится Акааши. — Зато на работу можно не ходить, — фыркает Козуме и шоркает мягкими тапками по плитке кухни. — Дай мне двадцать минут. Проходя мимо окна, Кенма невольно цепляется взглядом за небольшой рассадник зелени, уютно расположившийся на широком подоконнике. Среди привычной серости бетонных стен этот островок жизни кажется неожиданно ярким пятном. — А это что за радость вегана? — насмешливо интересуется Кенма, лениво указывая большим пальцем в сторону горшков с цветами. — Фи… Фиалки? — не то спрашивает, не то отвечает Акааши. Кенма, склонив голову набок, слегка вздергивает левую бровь. Во взгляде его смешивается удивление и какое-то растерянное непонимание, словно он пытается разгадать сложную головоломку, но не может уловить недостающую деталь. — Серьезно? Цветы? В этой халупе? Хотя нет, стой, — он закрывает глаза и выставляет вперед открытые ладони. — Глядя на тебя, я понимаю, что ты не только травой питаешься, но и кровь девственниц пьешь. Акааши хмурится и хлопает глазами, отрывая взгляд от телефона. — Я что, так злобно выгляжу? Разве у меня выражение лица «я хочу убить тебя»? — У тебя выражение лица «я хочу убить себя», — Кенма устало вздыхает, проходя в сторону затемненного коридора. Он останавливается на мгновение, бросив быстрый, оценивающий взгляд на мерцающий экран смартфона Акааши. Он резко втягивает воздух, словно чувствует неприятный запах, и с показным раздражением закатывает глаза. — Ты что, играешь в «Маджонг»?! В него играет кто-то кроме бабулек?! Акааши сверяет его долгим, изучающим взглядом. — Ну, во-первых, — начинает он, нарочито медленно, складывая руки на груди, — это высказывание оскорбляет чувства всех ценителей «Маджонга», независимо от их возраста и социального статуса. Во-вторых, если ты вдруг не в курсе, эта игра, на секундочку, развивает логическое мышление, кратковременную и долговременную память, а также концентрацию внимания. И в-третьих… да, возможно, — Акааши пожимает плечами, — у меня просто экзистенциальный кризис и пониженная самооценка, вот я и пытаюсь найти утешение в древней игре. Он одаривает Кенму такой легкой, невинной, почти незаметной, практически ангельской улыбкой, что у того мгновенно возникает непреодолимое желание запустить в него чем-нибудь и желательно очень тяжелым. — Экзистенциальный кризис? Проблемы с самооценкой? Серьезно? — переспрашивает Козуме, глядя на собеседника с приподнятой бровью. Он демонстративно поворачивается и уходит в комнату, к старому, расшатанному платяному шкафу и начинает рыться в нем, доставая из кучи скомканной одежды черный худи. Натянув его, он возвращается в кухню. — У человека, который, блять, выращивает фиалки?! По-моему, чтобы признаться в том, что выращиваешь фиалки, новоиспеченному соседу нужно быть е-е-ебать каким уверенным в своей охуенности. — Ну, я очень тихий и замкнутый, — бормочет Кейджи, словно извиняясь за собственное существование, — а еще… я одинок. Кенма протяжно стонет, не дожидаясь окончания фразы. Голос его звучит уже из прихожей, где он пытается безуспешно собрать непослушные волосы в какой-то приличный пучок. — Ой, блять, Кейджи, — отвечает Кенма уже из коридора. — Ладно, проехали. Я готов к худшему вечеру в моей жизни. Где этот рассадник разврата и греха? Акааши выходит в прихожую, берет ключи с тумбочки и, посмотрев на безуспешные попытки Козуме сделать что-то приличное из волос и резинки на голове, протягивает ему карандаш. — Мне выколоть им себе глаза? — Нет. — Мне выколоть им тебе глаза? — Попробуй собрать волосы и закрепить карандашом. Кенма неверяще берет карандаш, закручивает волосы и как-то поразительно ловко, будто на автомате, закрепляет их на затылке. Лицо обрамляют лишь две выпавшие пряди. — Откуда ты… — Не переживай так, — проигнорировав последние слова Кенмы, говорит Акааши. — Я выбрал тихое местечко недалеко отсюда. Никакого разврата, только хороший алкоголь и приличная компания. — Может я хочу неприличную. — Не хочешь. Кенма скептически хмыкает, но спорить не решается. Он подозревает, что «тихое местечко» Акааши окажется какой-нибудь хипстерской дырой с крафтовым пивом, которое стоит как крыло самолета. Акааши все еще улыбается.

***

Они почти ввалились в полутемный паб, насквозь пропитанный запахом сырости и затерянный в хитросплетении переулков, настолько узких, что казалось, можно дотронуться до стен домов, лишь вытянув руку. Вывеска, когда-то горделиво выставлявшая напоказ броское название, выцвела под натиском времени и бесконечных осенних дождей, и теперь лишь блеклый силуэт полустертого льва, еле различимый в предвечернем сумраке, намекал на ее былое величие. Вопреки первым впечатлениям, за обшарпанной дверью скрывался настоящий оазис уюта: приглушенный янтарный свет лился из старомодных медных ламп с зелеными абажурами, отбрасывая причудливые тени на стены, а деревянные панели пахли пивом, дубом и табаком. Приглушенный гул голосов, перемежающийся взрывами смеха и мелодичным звоном кружек, создавал атмосферу расслабленности и безмятежности, словно время здесь текло по своим, отличным от всего остального мира, законам. Они, не сговариваясь, направились к длинной, гладкой стойке, отполированной бесчисленными локтями завсегдатаев, за которой возвышался широкоплечий бармен с добродушным лицом, испещренным глубокими морщинками. — Яблочный сидр, — уверенно произнес Акааши, кивнув в сторону Кенмы. — Ему, пожалуйста, яблочный сидр. — Откуда ты… — Кенма удивленно прищурился, глядя на Кейджи. — Догадался, — Кейджи пожал плечами с легкой улыбкой. — Интуиция. Думаю, ты никогда не пил ничего крепче газировки. — А ему «Кровавую Мэри», — мрачно заявил Кенма, ткнув пальцем в Акааши. — Он — демон во плоти. Пьет кровь девственниц на завтрак, закусывает младенцами под соусом «Табаско» на ужин и танцует при лунном свете на могилах невинных. — Виски, — Акааши закатил глаза, покачав головой. — Обычный виски, пожалуйста. Через пару минут перед ними появились два стакана на влажной от пролитого пива подставке. В большом граненом стакане Кенмы плескался золотистый сидр, искрящийся в приглушенном свете. Перед Акааши стоял классический широкий стакан с несколькими кубиками льда и янтарной жидкостью. — Даже поджигать не будешь? — с сарказмом поинтересовался Кенма, глядя на виски. — Виски не поджигают, это тебе не бенгальские огни, — Кейджи взял в руки стакан и слегка наклонил его в сторону Кенмы. — За тебя? Или, скорее, за твое спасение от скуки? — За упокой, — Козуме поднял свой стакан с сидром. — Не чокаясь. А то еще разобьем что-нибудь. Акааши хмыкнул, но ухмылка, выдающая его хорошее настроение, тронула только уголки его губ. Он сделал большой глоток из своего стакана, прикрыв глаза от удовольствия. Кенма осторожно пригубил сидр и невольно поежился. Непривычно терпко, сладко и… как будто знакомо? — Ты уже здесь бывал? — спросил Кенма, оглядываясь по сторонам. Паб тоже казался знакомым, словно он когда-то видел его во сне: старые фотографии на стенах, тусклые зеркала за барной стойкой. — Да, с другом, — нехотя проговорил Акааши, и его взгляд немного потускнел, скользнув по мокрой от конденсата стойке бара. — Ему очень нравился этот сидр. Говорил, что он какой-то особенный, правда, бьет по мозгам. Кенма сделал еще пару глотков и почувствовал, как волна тепла разливается по телу от макушки до кончиков пальцев. Лицо слегка горело, а голова немного закружилась. Наверное, стоило все-таки сначала поужинать. — Есть такое, — хрипло ответил он, пытаясь сфокусировать взгляд на деревянной панели напротив. — А где сейчас твой друг? — Он… — Ака-а-аши! — раздался полный восторга крик, заставивший Кейджи вздрогнуть. Он словно в замедленной съемке обернулся на источник шума. К барной стойке, где они сидели с Кенмой, энергично приближались двое парней. Один распихивал немногочисленных посетителей, словно прокладывая себе путь, а второй с широкой улыбкой шел следом. — Это твоя… приличная компания? — с сомнением протянул Кенма, окидывая приближающихся оценивающим взглядом. Акааши тяжело вздохнул. — Это Бокуто и Куроо, — представил он. — Это Кенма. Куроо и Бокуто обменялись удивленными взглядами, в которых явно читался немой вопрос, видимо, понятный только Кейджи. — Не спрашивайте, — поспешно ответил Акааши. — Я потом объясню. Подробно. — С днем рождения, дорогуша, — промурлыкал Куроо, обнимая Кенму за плечи своей длинной рукой, от чего у Козуме по спине пробежали неприятные мурашки. Куроо ловко положил на стойку небольшую, аккуратно упакованную коробочку, перевязанную атласной лентой. Кенма подозрительно прищурился, глядя на подарок, словно тот мог взорваться в любую секунду. — Это еще чо за хуйня? — буркнул он, не отрывая взгляда от зловещей коробочки. Куроо театрально вздохнул, закатывая глаза и прикладывая руку к груди в наигранном страдании. — Ай, как много ошибок во фразе «Спасибо, Тецу, я польщен твоим вниманием». Неужели так сложно быть вежливым, котенок? — Тецу? Тебе что, пять? — возмущенно спросил Кенма, беря в руки коробочку и скрупулезно ее ощупывая, словно пытаясь угадать содержимое на ощупь. — И почему «котенок»? — Ну, — Куроо на секунду задумался, почесывая подбородок. — В зависимости от того, какое брать исчисление времени. Если по кошачьим годам, то мне примерно… четыре, если по собачьим, то… — Ты что, животное? — Кенма уставился на него с нескрываемым подозрением, опасаясь, что перед ним сейчас продемонстрируют пару акробатических трюков. Хотя на клоуна он больше похож. Или на очень хуевого стендапера. — Вообще с биологической точки зрения, мы все принадлежим к царству животных, но для тебя я могу быть кем угодно, — прошептал Куроо, опасно близко склоняясь к Кенме, так, что теплый шепот коснулся его щеки. В янтарных глазах Куроо плясали чертенята, и он многозначительно подмигнул, от чего у Кенмы не только дернулся глаз, но и противно кольнуло где-то в районе солнечного сплетения. Кенма, не отрываясь, смотрел на Куроо, а после перевел взгляд, полный безмолвной мольбы, на Акааши. В его глазах читалось неприкрытое отчаяние, словно он просил об эвакуации с тонущего корабля. Кенма сейчас как никто понимал Розу. Будь он сейчас на деревянной двери, спасаясь с «Титаника», он бы тоже хуй уступил место Куроо. — А у него справка есть от психиатра? — тихо спросил он у Акааши, почти беззвучно шевеля губами, надеясь услышать хоть что-то, что могло бы вернуть ему веру в этот мир. — Может, он бешеный? Акааши лишь устало моргнул, на мгновение прикрывая глаза, будто пытаясь собраться с силами перед неизбежным. — Я задавался тем же вопросом, — признался он с обреченным вздохом. — Боюсь, ответ, к сожалению, отрицательный. И, кажется, у него ремиссия закончилась еще в средней школе. Бокуто, казалось, совершенно не обращал внимания на трагикомедию, разыгрывающуюся вокруг. Он оглядел полумрак бара с видом генерала, осматривающего поле битвы перед решающим сражением, и вдруг, словно его осенило, радостно воскликнул: — Ака-а-аши! А тут есть мясо? Я проголодался! — Не знаю, — внезапно засмущавшись, проговорил Кейджи, опустив взгляд и слегка покраснев. — Мне нужно мясо! — не унимался Бокуто, хлопая ладонью по стойке бара. — Иначе моя энергия упадет до критического уровня, и я не смогу поздравить Кенму как следует! Это же его день рождения, я должен быть бодрым! Кенма, до этого момента с отвращением пытавшийся незаметно избавиться от навязчивых прикосновений Куроо, вдруг встрепенулся, словно услышал сигнал. — Мясо? Какое мясо? — спросил он, с любопытством глядя на Бокуто. Он был готов говорить сейчас с кем угодно, лишь бы отпихнуть от себя тушу Куроо. — Любое! — ответил Бокуто, расплываясь в мечтательной улыбке. — Большое, сочное, аппетитное… стейк! Или шашлык, с дымком! Или… да хоть курицу гриль, целиком! Акааши нахмурился, будто расстроенный тем, что внимание Бокуто переключилось так резко на кого-то другого. — Тут есть одно место неподалеку, — пробормотал он, словно выдавая военную тайну. — Там делают неплохие бургеры. Глаза Бокуто загорелись восторженным огнем. — Бургеры?! — воскликнул он, хватая Акааши за плечи. — Тогда пошли туда! Прямо сейчас! Акааши, вы с нами? — Не думаю, — тихо сказал он. — Кенма не очень любит незнакомых людей. — Это какие же мы незнакомые?! — возмутился Бокуто. — Незнакомые люди не дарят подарки на день рождения. Он кивнул в сторону небольшой прямоугольной коробочки, обернутой красной матовой бумагой и перевязанной золотой лентой, лежавшей на стойке бара. Кенма, похоже, совсем о ней забыл в суматохе последних событий. Он снова взял ее в руки, на этот раз с некоторым интересом, но без особого энтузиазма. Медленно и аккуратно он развернул упаковочную бумагу, обнажив стильную черную коробку. Открыв ее, он обнаружил внутри новую портативную консоль последней модели. Его глаза расширились. Кенма застыл, уставившись на подарок, словно не веря своим глазам. Его пальцы нежно коснулись гладкого корпуса устройства. — Эм… — пробормотал он, все еще переваривая увиденное. — Спасибо, но я не могу это принять. Это слишком дорого. Куроо ухмыльнулся, наклоняясь к нему и обдавая ухо теплым дыханием. — Ну вот, видишь, котенок? — прошептал он, растягивая слова. — А говорил, что я животное. Животные не дарят подарок твоей мечты. Разве что, если они очень умные животные, вроде меня. Забирай, это от всего сердца. И от моего кошелька, который я ради тебя опустошил. — Ты ебаный дельфин-телепат, — Кенма бросил на Куроо сердитый взгляд. — Амфибия, не меньше. Ты же в воде наверное спишь, как эти уебки. Понятия не имею, как ты узнал и зачем купил, но я не могу принять такое от незнакомых людей. — Подожди, а тебя возбуждают дельфины? — просиял Куроо. — Я могу визжать по-дельфиньему. Я очень убедительно могу имитировать эхолокацию. Кенма пробуравил взглядом Акааши, который выглядел крайне виновато и пытался слиться с барной стойкой. Козуме вздохнул, пропуская мимо ушей сальные шуточки Куроо, и резко осушил остатки сидра в стакане. — Охуенный праздник, конечно, ребят, — он вскидывает ладонь в прощальном жесте, — я домой. Устал. Он делает несколько шагов в сторону выхода, но в голову внезапно ударяет жар, словно кто-то включил плиту прямо у него в черепе, ноги подкашиваются. Кенма теряет равновесие и с глухим стуком его лоб целует пол бара. Все-таки надо было поужинать.