Апелляция к вечности

Тебе, когда мой голос отзвучит

настолько, что ни отклика, ни эха,

а в памяти — улыбку заключит

затянутая воздухом прореха,

и жизнь моя за скобки век, бровей

навеки отодвинется, пространство

зрачку расчистив так, что он, ей-ей,

уже простит (не верность, а упрямство),

— случайный, сонный взгляд на циферблат

напомнит нечто, тикавшее в лад

невесть чему, сбивавшее тебя

с привычных мыслей, с хитрости, с печали,

куда—то торопясь и торопя

настолько, что порой ночами

хотелось вдруг его остановить

и тут же — переполненное кровью,

спешившее, по-твоему, любить,

сравнить — его любовь

с твоей любовью.

два года назад

— Ака-а-аши! — раздался полный восторга вопль в телефонную трубку. Бокуто аж подскочил на кровати, чуть не выронив телефон из рук. — С днем рождения, Бокуто-сан, — в ответ послышался мягкий, чуть насмешливый голос. — Ты же не думал, что я оставлю тебя без поздравления в такой день? — Ака-а-аши! Как же здорово, что ты позвонил! — Бокуто от переизбытка чувств начал подпрыгивать на кровати. — Я так рад слышать тебя первым за сегодня! Ты же вечером вылетаешь? — Да, рейс вечером, так что завтра уже буду в Токио. — Ура! Скорее бы уже, Ака-а-аши! Без тебя тут совсем тоскливо. — Прости, Бокуто-сан, мне нужно бежать, важная встреча. Скоро увидимся, — голос Акааши звучал немного торопливо. — Люблю тебя! В трубке воцарилась тишина всего на какие-то две мучительные секунды. Бокуто затаил дыхание, ожидая хоть какого-то ответа, любого звука, но вместо этого раздался резкий треск, и в уши ударили назойливые, противные гудки. Акааши сбросил вызов. Видимо, он действительно очень спешил, или просто… не захотел отвечать. Бокуто попытался отмахнуться от неприятных мыслей. Скорее всего, просто не расслышал, что ему сказали, в Кобе вечно плохая связь. Ну ничего, уже завтра у него будет возможность повторить эти слова. Он скажет их тихо, почти шепотом, глядя прямо в глаза Акааши, и тогда Кейджи уже точно не отвертится. Ближе к вечеру, когда Акааши будет уже в аэропорту, в предвкушении объявления посадки на рейс, Бокуто точно знает, что зазвонит телефон. На дисплее высветится долгожданное «Акааши». Он услышит знакомый, слегка приглушенный гулом аэропорта, голос: «Как прошел день, Бокуто-сан?». В этом простом вопросе — целая гамма эмоций, которые Акааши редко показывает, но Бокуто научился считывать по едва заметным интонациям. Затем последует неизбежное: «Наверное, сегодня много кто поздравил, Бокуто-сан?». И вот тут Бокуто не сможет сдержать широченную улыбку, которая растянется от уха до уха. Будь у него собачий хвост, он бы начал носиться по квартире, сметая все на своем пути этим неуправляемым вихрем радости. «Главное, что ты поздравил, Акааши,» — выпалит он в трубку, стараясь сдержать переполняющие его эмоции. — «Главное, что ты был первым». В этот момент для Бокуто весь мир сузится до этого телефонного разговора, до глуховатого голоса Акааши на другом конце провода, и до осознания, что именно его поздравление значит для него больше всего на свете. Бокуто с нетерпеливой радостью натягивает свою новую футболку с совой. Мягкий, еще не выстиранный хлопок приятно щекочет кожу, согревая лучше любой, самой навороченной куртки в трескучий мороз. Он, словно заведенный, то и дело подходит к окну, вглядываясь в сумеречную дымку дождливого города. Встревоженно поглядывает на часы, сверяя их с внутренним отсчетом времени до долгожданного события. Хатико, знаменитый пес, ждавший хозяина годами, нервно курит в сторонке, сомневаясь в своей выдержке. Уж поверьте, в терпении и преданности ему нет равных: Бокуто переждет кого угодно. В этот день звонили все — друзья, родственники, даже незнакомые люди с поздравлениями, но только не Акааши. Каждый раз, когда трезвонил телефон, сердце Бокуто подпрыгивало к горлу. Он судорожно хватал трубку, пару раз даже выронив телефон на пол, и сгорал от разочарования, услышав чужой голос. Приходилось натягивать улыбку, автоматически принимать поздравления, скрывая растущее беспокойство. Ни вечером, ни перед сном Бокуто Акааши так и не позвонил. Котаро, набравшись смелости прервать важные дела Кейджи, попытался связаться с ним сам, но в ответ лишь сухое: «Абонент временно недоступен». Что ж, придется лично отругать его за вечно разряженный телефон. Время едва перевалило за полночь, громко звенит будильник. Секунда на осознание — и вот он уже вскочил с кровати. Он лихорадочно натягивает на себя одежду, комкая ее в спешке, и одновременно проигрывает в голове встречу с Акааши. Вот Акааши сходит с трапа самолета, уставший, но такой родной. Едва заметная улыбка трогает уголки его губ, когда он видит Бокуто. А дальше… дальше Бокуто просто не сможет себя сдержать. Он сгребет Акааши в объятия, такие крепкие, что у того кости захрустят. Пробубнит что-то невнятное про то, как сильно скучал. И, конечно же, отругает за то, что тот опять забыл зарядить телефон. И зацелует. До смерти зацелует. Просто потому, что безумно, до одури истосковался по своему Акааши. Растрепанный и взбудораженный, Бокуто вылетает из квартиры. В лифте нетерпеливо постукивает ногой, на улице ловит такси взмахом руки. — В Нарита! И побыстрее! — кричит он водителю, впиваясь взглядом в мелькающие за окном пейзажи. Каждая секунда тянется мучительно долго. Наконец, вот он — аэропорт. Сердце колотится в груди, как сумасшедшее. Бокуто проносится мимо стоек регистрации, игнорируя удивленные взгляды. Вот и табло прибытия. Рейс из Кобе — прибыл вовремя. Дыхание перехватывает от волнения. Бокуто протискивается сквозь толпу встречающих и замирает у выхода, сканируя лица пассажиров, покидающих зону прилета. Туристы с огромными чемоданами, бизнесмены с важным видом, студенты с рюкзаками… Он впивается взглядом в лица выходящих пассажиров, пытается уловить знакомые черты, выискивая в толпе темные волосы и спокойный, внимательный взгляд. Один, второй, третий… мимо. Кажется, вот… нет, не он. И снова нет. В голове внезапно что-то громко щелкает, словно переключатель, и яркий свет озаряет самый темный уголок сознания. Осознание накатывает волной, сбивая с ног своей очевидностью, о которой он даже не хотел думать. Даже не мог подумать. Акааши не прилетел. Не может быть. Нет. Нет. Нет. Бокуто подлетает к стойке регистрации. Сердце колотится в груди, перебивая дыхание. Он с трудом переводит дух и выпаливает: — П-пожалуйста… — каждое слово вырывается с усилием. — Акааши Кейджи. Рейс «Кобе — Токио». Девушка за стойкой, с идеально уложенными волосами и бейджиком «Сакура», окидывает его профессионально-вежливым взглядом. — Молодой человек, к сожалению, мы не можем разглашать информацию о наших пассажирах третьим лицам. Это политика… — Пожалуйста! — Бокуто не выдерживает и повышает голос. Он хватается за край стойки, боясь, что дрожащие колени не выдержат. — У него телефон недоступен! Я не могу до него дозвониться! Просто скажите, был ли он на этом рейсе? Это жизненно важно! Сакура вздрагивает от его напора. Поджав губы, она что-то быстро печатает на клавиатуре, ее пальцы бегают по клавишам. Секунды тянутся мучительно долго. Наконец, Сакура поднимает на Бокуто взгляд, полный неловкости. — Н-нет, — проговаривает она едва слышно. — Билет был оформлен на имя Акааши Кейджи, но… пассажир не явился на посадку. Его не было на борту. Рваный поток мыслей едва успевает коснуться сознания, как его безжалостно прерывает настойчивый, требовательный трезвон телефона. Бокуто судорожно выуживает дрожащими руками смартфон из кармана. — Бокуто Котаро? — Д-да?! — неуверенно, почти шепотом, отвечает Бокуто, чувствуя, как горло сдавливает необъяснимый спазм. — Вы значитесь экстренным контактом Акааши Кейджи, — бесстрастно произносит мужчина на другом конце провода. В голосе чувствуется усталость и какая-то обреченность, словно он произносил эту фразу уже в сотый раз за сегодня. — Вчера утром произошла автомобильная авария. Господин Акааши серьезно пострадал, врачи сделали все возможное, чтобы спасти его. Примите мои соболезнования. Земля не просто ушла из-под ног. Для Бокуто рухнул весь мир.

***

Куроо заходит в полумрак спальни, где даже в два часа дня царит густая давящая темнота. Задернутые плотные шторы пропускают лишь тонкую полоску света вдоль карниза, подчеркивая беспорядок комнаты. Он растягивает губы в широкой, ободряющей улыбке, стараясь передать ее даже голосом: — Эй, Бо, — Куроо ставит пакет с едой на тумбочку, — я принес якинику. Твой любимый, с тем самым соусом, помнишь? Бокуто разлегся на кровати, занимая почти всю ее площадь. Его мощная фигура, скрытая под одеялом, напоминала выброшенного на берег, беспомощного кита. Лицо утонуло в подушке, из-под которой доносился приглушенный, полный отчаяния стон, словно кит наконец осознал безысходность своего положения. Куроо обреченно вздохнул. Опять двадцать пять. — Эй, тебе надо поесть, — тихо говорит Тецуро, присаживаясь на самый край продавленной кровати. Пружины болезненно скрипят под его весом. Он бережно ставит шуршащий пакет с едой на покосившуюся прикроватную тумбочку, заваленную пустыми банками из-под газировки и скомканными салфетками. Аромат жареного мяса едва ощутимо пробивается сквозь спертый воздух комнаты. — Иначе с голоду окочуришься. Бокуто мычит что-то совсем нечленораздельное, звук приглушенно доносится из-под подушки, словно его заживо похоронили в пуховой крепости. Куроо осторожно гладит его по торчащему из-под одеяла плечу, чувствуя под легкой тканью футболки острые, болезненно выпирающие кости. В такие моменты Бокуто кажется особенно хрупким, словно вот-вот рассыплется в пыль от одного неверного движения. — Суицид — не выход, — мягко говорит Куроо, стараясь говорить как можно спокойнее. — Особенно от голода, Бокуто. Это очень долго, мучительно и неприятно. Посмотри на себя, ты уже почти неделю ничего не ел, кроме пары несчастных, завалявшихся печенек. Если хочешь окочуриться, давай поищем менее стремный способ. Бокуто не двигается, словно выключившись из реальности и совершенно не реагируя на слова Куроо, будто тот — всего лишь надоедливый шум ветра за окном, не более. Куроо вздыхает, чувствуя, как нарастает беспокойство. Нужно срочно, немедленно как-то выдернуть его из этого состояния, прежде чем станет слишком поздно. Он ищет в голове хоть какую-то идею, любой повод, чтобы вернуть Бокуто к жизни. — Ты фиалки полил? — спонтанно выпаливает Тецуро, и тут же ловит себя на том, как нелепо это прозвучало. Молодец, отличный ход, просто гениальный. Как отвлечь человека, убитого горем после внезапной смерти его парня? Напомнить о проклятых цветах, которые нужно полить: о нежных фиалках, любовно взрощенных этим самым парнем, с такой заботой, словно они — маленькие подопечные, нуждающиеся в его постоянном внимании. Теперь же эти фиалки — живое напоминание о невосполнимой утрате, и Куроо только что ткнул пальцем в эту кровоточащую рану. Бокуто медленно поворачивает голову вбок, так что теперь виден лишь кончик носа и уголок губ. — Их нет. — Ну как же, вон же они, — Куроо наигранно удивляется, сохраняя на лице подобие улыбки. Широким жестом, как бы демонстрируя нелепость слов Бокуто, он указывает на привычное место — широкий подоконник возле окна. Сердце на секунду замирает в предвкушении увидеть яркую зелень, но, подняв взгляд, Куроо осекается. Привычных цветочных горшков, всегда аккуратно расставленных в ряд, нет. На подоконнике лишь пыль и блеклые солнечные лучи. — Ты… ты их выкинул что ли? Бокуто еле заметно мотает головой, движение кажется непозволительно тяжелым бременем для его шеи. Кажется, даже на этот короткий жест у него едва хватает сил. — Они пропали, — произносит он, и слова больше похожи на выдох, едва различимый шепот, утопающий в тишине комнаты. — По-моему… — он делает долгую паузу, словно боясь произнести вслух то, что засело у него в голове, — здесь кто-то был. — Призрак что ли? — криво ухмыляется Тецуро, дергая плечом и стараясь, чтобы в голосе не прозвучало той паники, что когтями скреблась где-то в животе. Бокуто снова отрицательно качает головой. — Мне кажется, я схожу с ума, — шепчет он, с трудом выдавливая из себя слова. — Так, ты это брось, — Куроо по-дружески хлопает его по плечу. — Ну, вспылил, выкинул в порыве эмоций и забыл. Бывает. Не кори себя. Все мы иногда срываемся. — Я… я ничего не трогал, — тихо проговаривает Бокуто, запинаясь и стараясь говорить как можно внятнее, но от волнения голос все равно дрожит. Он нервно сглатывает подступивший к горлу ком, отчего кадык заметно дергается. — Но вещи Кейджи… полотенце, зубная щетка, любимая толстовка… исчезли. Просто взяли и исчезли. — Ну, Бо, это уже начинает попахивать каким-то параноидальным бредом, — Куроо старается говорить как можно мягче, даже участливо. Он устало потирает переносицу. — Ты уверен, что просто не переложил их куда-нибудь? Ну, знаешь, бывает же такое… — Я звонил вчера Акааши-сан, надеялся, может, они что-то знают или забрали что-то к себе, но знаешь, что они сказали? — слова Бокуто звучат как вымученный, почти неслышный шепот. Он, не моргая, смотрит одним видимым Тецуро глазом перед собой, словно пытаясь разглядеть кого-то или что-то в пустоте комнаты. — Они сказали, что не знают никакого Кейджи и чтобы я им больше не звонил. Так, это уже серьезно. Очень серьезно. Кажется, Бокуто срочно нужны не просто помощь, а квалифицированные санитары и, возможно, курс психотерапии. Куроо, слушая его, отчетливо чувствует, как по спине пробегает неприятный, леденящий холодок. Ситуация гораздо хуже, чем он предполагал. Бокуто резко дергается, словно от удара током, и рывком поднимает измученное тело, опираясь на дрожащие руки и сбрасывая ворох одеял. Лицо осунулось, тени залегли под глазами, выдавая бессонные ночи. Лицо не заплаканное, нет, но по-страшному уставшее, будто он собственноручно тащил вагоны поезда через всю бескрайнюю страну, перегоняя их с востока на запад. Взгляд мечется по комнате и цепляется за прикроватную тумбочку, где сиротливо покоится пакет с нетронутой едой. Рядом, в простой однотонной рамочке, стоит фотография. Шатаясь, будто пьяный, Бокуто подползает ближе, цепляясь пальцами за край кровати. Берет в руки рамку, холодное стекло касается горячих пальцев, и замирает, уставившись на изображение с каким-то болезненным непониманием. — Куроо… — шепчет он одними губами, словно пробуя на вкус это имя. Голос хриплый и слабый, как у умирающего. Тецуро чувствует, как напряжение сковывает каждый мускул. Сейчас на него обрушится очередная волна: воспоминания, острые, как осколки стекла, сожаления, разъедающие душу, и страдания, болезненные и липкие, словно смола. Он невольно сжимает кулаки. Видеть Бокуто в таком состоянии — зрелище, от которого сердце сжимается в тугой узел. Смотреть, как рушится его солнечная, неукротимая натура — невыносимо больно, но Тецуро знает: он должен быть рядом. — Здесь нет Акааши, — обрывает тишину Бокуто, в его голосе слышится растерянность. — Боже, бро, — вздыхает Куроо, понимая, что это просто очередной приступ горя. — Я знаю, это тяжело, старина, но давай честно, мне же не нужно тебе объяснять на примере хомячков принцип смерти. Ты же у меня парень неглупый. Да и в отличие от хомячков, я, к сожалению, не смогу просто пойти в зоомагазин и купить еще одного Акааши. Рынок по продаже классных парней, знаешь ли, не так развит, как рынок грызунов. — Нет, — пропустив мимо ушей слова Куроо, проговаривает Бокуто, — смотри. Куроо знал, что это за фотография: на снимке запечатлена их четверка на фоне Пизанской башни. Это фото было сделано во время той незабываемой поездки в Пизу, о которой они так долго мечтали. После похорон Бокуто не расставался с этой рамкой ни на минуту, словно боялся, что стоит ему отпустить ее, как он навсегда потеряет связь с Кейджи. Он даже спал с ней в обнимку, прижимая к груди, будто это могло хоть немного облегчить боль. На том фото Кенма недовольно кутался в капюшон, потому что известного Кодзукена узнавали уже почти по всему миру; Куроо, делавший это селфи, корчил рожицу вместе с Бокуто, а Акааши с легкой улыбкой буравил их взглядом. Теперь же на месте Акааши зияла небольшая пустота, как будто фото тщательно отредактировали, стараясь не повредить остальное изображение. Куроо, нахмурившись, взял фото в руки и поднес к самому лицу. — Подожди, — он свел брови к переносице, пытаясь понять, что происходит. — Это какой-то… сюр. Он потер глаза, надеясь, что это всего лишь игра света и тени, вызванная полумраком комнаты и его собственным переутомлением. Но нет, как бы Тецуро ни щурился, как бы ни вертел фотографию в руках, изображение оставалось неизменным: на снимке не было Акааши. Вообще. Как будто его никогда и не существовало. — Видишь? — Бокуто протянул руку, пытаясь дотронуться до Куроо, но в последний момент передумал и опустил ее. — Его здесь нет. Нигде нет. — Так, спокойно, — Куроо вдруг стало невыносимо душно в этой комнате, словно весь воздух сгустился и давил на грудь. Он машинально расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Это… это просто плохая шутка. Кто-то решил над тобой подшутить. — Кто? — Бокуто посмотрел на него широко распахнутыми глазами. — Кто настолько жестокий, чтобы так издеваться? Куроо попытался собраться с мыслями. Нужно срочно что-то предпринять, пока Бокуто окончательно не потерял связь с реальностью. Но что? Вызвать скорую? Позвонить Кенме? Но что он скажет? «Привет, Кенма, тут наш друг окончательно слетел с катушек, утверждает, что его парня стерли из реальности, приезжай, поддержим его»? — Ладно, давай так, — Куроо глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь сохранять видимость спокойствия. — Сейчас мы проветрим комнату, поедим, ты примешь душ, а потом вместе посмотрим какую-нибудь комедию. Хорошо? Никаких трагедий, никаких драм, только тупой юмор и тонны попкорна. Бокуто молчал, не отрывая взгляда от фотографии. — Ты помнишь его? — вдруг спросил он тихим, почти неслышным голосом. — Ты помнишь Акааши? Куроо почувствовал, как его прошибает холодный пот. Казалось, будто его допрашивают. — Конечно, помню, Бо, — ответил он, стараясь говорить как можно увереннее. — Как я могу забыть Акааши? Мы же все вместе… Он запнулся, не зная, что сказать дальше. Слова застряли в горле, словно ком. Что-то было не так, что-то было чудовищно неправильно. В голове словно что-то щелкнуло, и в памяти начали всплывать обрывки воспоминаний. Общие посиделки, тренировки, поездки… Но стоило Куроо попытаться сконцентрироваться на образе Акааши, как он тут же ускользал, растворялся в тумане. — Опиши его, — потребовал Бокуто, не сводя с него взгляда. — Опиши Акааши. Куроо почувствовал, как у него пересыхает во рту. Он судорожно сглотнул, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. — Ну… он… он был… высокий… — начал он неуверенно. — У него были… темные волосы… и… и взгляд еще такой… спокойный. Но чем больше он пытался вспомнить, тем больше убеждался в том, что все его воспоминания расплывчаты и туманны, словно сон. Он помнил только общие черты, но не мог вспомнить ни одной конкретной детали, ни одной яркой особенности, которая бы отличала Акааши от других. — А цвет глаз? — продолжал допрашивать Бокуто. — Какой у него был цвет глаз? Куроо замолчал, чувствуя, как его охватывает паника. Он не помнил. Он абсолютно не помнил цвет глаз Акааши. Как такое возможно? Как он мог забыть такую важную деталь? — Я… Я не… — прошептал он, чувствуя, как его голос дрожит. — Так, — Куроо прикрыл глаза, — это твой парень, я не обязан слагать хокку о его невероятном цвете глаз. Бокуто отвернулся от него и снова уставился на фотографию. Слова Куроо звучали фальшиво и неубедительно даже для него самого. Он посмотрел в глаза Бокуто и увидел в них отражение собственного страха. Впервые за долгое время Куроо почувствовал себя потерянным и беспомощным. Он не знал, что делать дальше, как помочь другу, как спасти его от той тьмы, которая поглощала его изнутри. И самое страшное — он начинал сомневаться в собственной памяти. В голове зрел дикий вопрос: А был ли вообще Акааши?