Апелляция к вечности

В свежих ранах крупинки соли. Ночью снятся колосья ржи. Никогда не боялся боли — Только лжи. Индекс Вечности на конверте. Две цыганки в лихой арбе. Никому не желал я смерти. Лишь себе. Выбиваясь из сил, дремал я В пальцах Господа. Слог дробя, Я прошу у небес так мало… Да, тебя.

Они вернулись домой уже под утро совсем уставшие, и департамент дал им возможность немного отоспаться и восстановить силы. Акааши оттягивал момент отхода ко сну как мог. Потому что вопрос распределения спальных мест оказался на удивление сложным и деликатным. В доме имелось всего две спальни, которые по праву считались вотчиной Куроо и Бокуто. Куроо, со всей ему присущей, как выразился Кенма, «блядовитостью», был явно не против разделить ложе с самим Козуме. Однако, Кенма, всегда державший дистанцию в подобных вопросах, яростно воспротивился этой идее. В итоге Кенме пришлось выделить раскладной диван в гостиной, что он воспринял с тихой благодарностью. — В любом случае, это лучше, чем быть задушенным конечностями этой похотливой амфибии, — фыркнул Козуме, демонстративно забирая одну из любимых подушек Куроо и теплый плед. Акааши предстояло делить спальню с Бокуто. Тот, как радушный хозяин, активно настаивал, чтобы гость занял его просторную кровать, а сам готов был довольствоваться скромным футоном на полу. Но Кейджи просто не мог позволить себе такой вольности. Сдержанно поблагодарив за предложение, он вежливо отказался, объяснив что прекрасно устроится и здесь. В итоге Акааши лег на футоне, но сон не шел от слова совсем. В голове роились мысли о произошедшем и планы на следующий день, поэтому он лежал, не шевелясь, всматриваясь в натяжной потолок, словно пытаясь отыскать на идеально гладкой поверхности хоть одну малейшую неровность. — Ака-а-аши, ты спишь? — раздался из темноты голос со стороны кровати. Голос звучал немного приглушенно, будто Бокуто говорил, уткнувшись лицом в подушку. — Нет, Бокуто-сан, — ответил Акааши, не отрывая взгляда от потолка. — Не хочешь или я мешаю? Акааши, устроившийся на тонком матрасе у его ног, слегка приподнялся на локте. — Вы не мешаете, Бокуто-сан. Наступила короткая пауза, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов на прикроватной тумбочке. — Знаешь, мне как-то неловко, что ты спишь на полу, — вдруг пробормотал Бокуто, ворочаясь в постели. — Скорее, это мне неудобно, что я стесняю вас в вашей собственной комнате, — Акааши снова опустился на подушку, чувствуя странное покалывание, нарастающее в груди, и прикрыл глаза. — Да брось ты, — в голосе Бокуто послышались беспокойные нотки. — Нет, правда, может, поменяемся местами? Я прекрасно высплюсь и на твоем матрасе. Акааши не сразу ответил, размышляя, серьезно ли Бокуто это говорит, или просто снова пытается проявить вежливость. — Вы… всегда так заботитесь о гостях? — с сомнением уточнил он. Бокуто рассмеялся, и его смех, низкий, теплый и заразительный, заполнил темноту комнаты, растворяя остатки напряжения. Акааши невольно улыбнулся темноте, не в силах сдержать эту реакцию на уже знакомый звук. — Только о тех, кто слишком упрям, чтобы признать, что ему неудобно, — ответил Бокуто. Акааши лишь тихо усмехнулся. — Если ты не хочешь меняться местами… — Бокуто запнулся, — можно я лягу к тебе? Вопрос застал Кейджи врасплох. Он резко открыл глаза, уставившись в темный потолок. Сердце вдруг забилось быстрее. — Вы уверены? — тихо проговорил Акааши, чувствуя, как по спине пробежал странный холодок, совсем не связанный с низкой температурой в комнате. Он замер, затаив дыхание. В полумраке, разбавленном слабым светом луны, пробиравшимся сквозь неплотно задернутые шторы, Кейджи различил смутный силуэт Бокуто, поднимавшегося с кровати. Старые половицы скрипнули под его босыми ногами, когда он, не говоря ни слова, направился к его футону. Кейджи завороженно наблюдал, как Бокуто опустился рядом с ним. Их тела оказались на непривычно близком расстоянии. От Бокуто исходило почти ощутимое тепло, контрастировавшее с холодным воздухом. — Как думаешь, кто крот? — вдруг спросил Бокуто, сложив руки на своей широкой груди. Он попытался устроиться поудобнее на тесном футоне, но было очевидно, что места ему катастрофически не хватает. — Не знаю, Бокуто-сан, — выдохнул Кейджи, лежа рядом с ним. Комната резко показалось Акааши крошечной, воздух — спертым, и каждый вдох давался с трудом. — Думаю, мы это скоро выясним. Во всяком случае, нам стоит на это надеяться. — Ты же веришь мне?.. Ну… Нам с Куроо. Акааши не ответил сразу, моментально почувствовав тяжесть вины за свое молчание. Ему следовало бы что-то сказать, уверить его в своей поддержке, но слова застревали в горле. Кому он вообще может доверять? Слишком многое произошло за последние дни: странные события, необоснованные подозрения Цукишимы, мелкие, но не укладывающиеся в общую картину детали… Все это заставляло его понимать, что он может полагаться только на себя и, возможно… на Кенму. Но даже Козуме после деконтаминации стал другим. Он больше не смотрел на Акааши с прежней уверенностью, и эта мысль обжигала холодом, заставляя ежиться. — Кхм, — Бокуто откашлялся, метаясь взглядом по потолку. — Я… понял. — Нет же, — Акааши резко повернул голову, и в полумраке его лицо оказалось в опасной близости от щеки Бокуто — не больше пары сантиметров. Слишком близко. Сердце на мгновение замерло, а потом возобновило бешеный ритм. — Просто задумался. Прости…те, — он запнулся, споткнувшись о собственные слова. Бокуто усмехнулся, приподняв уголок губ в полуулыбке. — Ты всегда был таким, — он на мгновение прикрыл глаза, словно погружаясь в воспоминания, — сдержанным, серьезным, вежливым. — Не самые лучшие мои черты, — тихо пробормотал Акааши. — Не правда! Они очень… привлекательные, — Бокуто растянул губы в широкой, солнечной улыбке. Она обезоруживала. Если бы Акааши прямо сейчас был закованным в латы рыцарем, отважно сражающимся с огнедышащим драконом, то улыбка Бокуто стала бы самым разрушительным оружием в арсенале чудовища — не просто огненное дыхание, а всепоглощающая стена пламени, испепеляющая щит, броню и саму волю к сопротивлению. В ее свете отвага превращалась в бессмысленное упрямство, а надежда на победу — в наивную иллюзию. И Акааши почувствовал непреодолимое желание поднять забрало, обнажая беззащитное лицо, сложить свой верный меч у ног дракона и объявить о полной и безоговорочной капитуляции, признавая свое поражение еще до начала битвы. А принцесса, за которую он, собственно, сражался, не особо-то уже и нужна. — Вам просто нравится намеренно создавать неловкие ситуации, Бокуто-сан? — пробормотал Акааши, отворачиваясь к потолку, словно надеясь найти там спасение. Он отчаянно пытался скрыть предательский румянец, который, как он подозревал, уже вовсю расцветал на его щеках, выдавая его с головой. — Не-е-ет! Что ты! — Бокуто слегка толкнул его плечом. — Я просто говорю правду. Тебе стоит чаще улыбаться. Акааши молчал. Он совершенно не знал, как реагировать на такие прямолинейные комплименты. Последний раз слово «привлекательный» в его адрес звучало, наверное, от бабушки, когда он был еще совсем маленьким, и то, скорее всего, это была просто милая лесть, предназначенная утешить расстроенного ребенка. — Ну, чего молчишь? — Бокуто нетерпеливо повернул голову к Акааши. — Просто… — Акааши на мгновение потерял дар речи, его обычно собранные мысли вдруг рассыпались, как бусины с порванной нити, покатились по венам, со звоном отскакивали от ребер и глухо колотились о сердце. Сердце, оглушенное этим беспорядочным перезвоном, сбивалось с ритма. Кейджи, привыкший к порядку, отчаянно пытался собрать их, но бусины выскальзывали, катились быстрее, множа хаос внутри черепной коробки. — Я не думал, что вы… так… — Что я что? — Бокуто перевернулся на бок одним резким движением. — Это… я просто не знаю, как… описать… — слова давались с трудом, словно язык стал непослушным. — Не знаешь, как описать что? — его голос был на удивление мягким, почти шепчущим, и от этого казался еще более манящим. — Я думаю, — Акааши слегка замялся и откашлялся, стараясь скрыть дрожь в голосе, — что, наверное, нам пора спать. Вы не устали, Бокуто-сан? Вместо ответа Бокуто осторожно, словно боясь сломать что-то хрупкое, положил свою большую ладонь на грудь Кейджи, прямо над сердцем. Акааши невольно прикрыл глаза, чувствуя, как его тело безжалостно предает его, отзываясь на каждое, даже самое незначительное движение. Он больше не мог заставить себя думать. Разум словно окутала вата, а сердце бешено колотилось где-то в районе горла, грозясь выскочить наружу. Кейджи отчаянно пытался разобраться в своих противоречивых желаниях. Ему хотелось резко встать, отшатнуться и сбежать прочь, подальше от этой новой, пугающей близости, потому что все это ощущалось таким странным, таким непривычным для него, в то время как для Бокуто казалось чем-то абсолютно естественным и понятным. Но в то же время он отчаянно желал другого — умолять Бокуто прижать его к себе как можно крепче, чтобы его сильные руки сдавили Кейджи в объятиях. — Акааши… — голос Бокуто был почти неслышным, тихим шепотом. Акааши медленно открыл глаза и встретился с ним взглядом. Бокуто находился непозволительно близко, так близко, что у Кейджи снова перехватило дыхание. В голове словно оборвались все связи с реальностью, оставив лишь пульсирующее ощущение на кончиках пальцев и тяжелое дыхание в груди. — Да? — прошептал он в ответ, ощущая, как пальцы немеют, а сердце бешено стучит, готовое вырваться из грудной клетки и упасть к ногам Бокуто. Кейджи уверен, что его ни за что не посвятили бы в рыцари, потому что ради этого чудовища он бы предал весь замок с королями, вельможами и герцогами. — Можно? — Бокуто остановился, словно не решаясь, в каком-то мучительном миллиметре от его губ, прося разрешения, ожидая малейшего знака. Акааши, не в силах произнести ни слова, медленно, почти незаметно кивнул, в ту же секунду мир вокруг словно приглушил звук и обесцветился, оставив лишь двоих — его и Бокуто. Яркие краски, еще секунду назад такие насыщенные, поблекли, превратившись в размытый фон. Это был не просто поцелуй — это был тектонический сдвиг, буря, накопившаяся за время разлуки и теперь обрушившаяся со всей своей мощью. В груди Акааши словно взорвалась сверхновая, рассыпая миллиарды искр по венам. Каждая клетка тела отозвалась оглушительным эхом, пульсируя в унисон с бешено колотящимся сердцем. Его кожа горела, нестерпимо, сладко, болезненно. Оторваться было немыслимо, невозможно, кощунственно. Где-то за тонкой перегородкой раздался приглушенный грохот — должно быть, Куроо что-то уронил, нарушая хрупкую, почти священную тишину. Обычно Акааши это бы раздражало, но сейчас он был не способен отвлечься. Его мир сузился до одного человека — до нежных губ, прерывистого, обжигающего дыхания, сильных, но таких неуверенных рук, которые робко, скользили по его спине, очерчивая каждый изгиб позвоночника. Бокуто держал его так крепко, словно боялся, что если ослабит хватку хоть на мгновение, Акааши растворится в воздухе, исчезнет, снова оставив его в одиночестве. И Акааши отчаянно, всем сердцем, желал лишь одного — чтобы Бокуто никогда его не отпускал. Чтобы больше не дал ему исчезнуть. Сегодня пал не дракон, сегодня пал рыцарь.

***

— Кенма? — Съебись в туман, — проворчал Кенма, не открывая глаз. Он лежал на жестком диване в позе умирающей звезды, пытаясь максимально отгородиться от внешнего мира. Хотелось лишь тишины и покоя, но Куроо, как назло, решил побыть душой компании. — Там из окна дует, — жалобно пробормотал Куроо, его голос звучал так, словно он ждал немедленного сочувствия и решения проблемы. Кенма скривился, не открывая глаз. — Подуй в ответ, может полегчает, — буркнул он. Он услышал, как босые ноги Куроо сделали несколько шагов к дивану и остановились возле него. Кенма чувствовал на себе его взгляд, но продолжал притворяться почти спящим. Знал ведь, что просто так Куроо не сдастся. — Сыграем в игру! — он тихо хлопнул в ладоши, чтобы, видимо не разбудить счастливых Бокуто и Акааши, которые, в отличие от самого Кенмы, уже, наверное, видели, блять, десятый сон. — Я задаю вопросы, на которые можно отвечать только добавив в начале «да» или «конечно» и нельзя в предложении использовать «нет» и «нельзя». — Валяй, — сдался Кенма, предчувствуя, что ничем хорошим эта затея не кончится. — Можно я лягу здесь? — Конечно же, иди нахуй отсюда, — констатировал Кенма, распахнув глаза, и максимально приветливо улыбаясь. Куроо замер, удивленно моргая. — Этого я не предусмотрел, — пробормотал он с разочарованием. Казалось, его гениальная задумка дала трещину. Шах и мат, Куроо Тецуро. Да не простой. Трехэтажный! — Действительно. Просчитался, но где? — задумчиво протянул Кенма, снова отворачиваясь и пытаясь настроиться на сон. — Ну правда, там так холодно, что я уже покрылся инеем, как новогодняя елка. Вот честно, ощущение, будто сосульки вместо крови бегают по венам. Я просто с краю лягу тут аккуратненько, — он водрузил свою внушительную тушу на самый край дивана, так, чтобы основная часть его тела неприлично свисала, и вроде как даже попытался устроиться, подложив руку под голову. — Только руки не распускай, — предупредил Кенма. — Так точно, командир, — Тецуро приложил руку к несуществующей фуражке, демонстрируя нарочитую серьезность. Спустя пару минут Куроо медленно поднял и положил свою немаленькую ладонь прямо на грудь Козуме, якобы случайно. В следующую секунду Кенма, резко поджал ноги, и со всей силы, вложив в удар всю свою ненависть к наглому посягательству на личное пространство, вытянул их, спихивая Куроо с дивана. Тецуро завалился назад и с характерным грохотом рухнул на пол. Кенма самодовольно улыбнулся и наблюдал потрясающую картину: Куроо сидел на полу, потирая ушибленный зад. — Это было низко, — проворчал он, изображая глубокую обиду. — Я вообще-то спас тебя из заточения похитителей! Рисковал жизнью, между прочим! — Медальку выдать шоколадную? — улыбка Кенмы мгновенно сошла на нет. — Простите, все раздали волонтерам, спасающим планету от уничтожения, приходите завтра. А лучше послезавтра. А еще лучше отъебисечного числа пошелнахуября. Куроо медленно поднялся, оценивая масштаб разрушений, нанесенный его многострадальной пятой точке. — Эх, а так хотелось шоколадную медальку, — прошептал он, резко взбираясь обратно на диван и наклоняясь так близко, что горячее дыхание коснулось губ Кенмы, вызывая легкую дрожь. — В целом, у меня есть идея получше. Кенма почувствовал, как ледяная волна прокатилась по спине, а сердце бешено заколотилось в груди. Он попытался отстраниться, инстинктивно ища спасения в пространстве, но подлокотник дивана предательски уперся в затылок, лишая его маневра. — Ты же помнишь правила игры? — Куроо провел подушечкой пальца по его плечу, заставляя кожу покрыться предательскими мурашками. — Только «да» или «конечно». Никаких обходных путей. Ты знаешь кто я? Кенма напряженно сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту. Голос охрип, когда он выдавил из себя: — Конечно, ты — идиот. Куроо рассмеялся. Смех был низким, хриплым, теплым, как летнее солнце, и от этого звука в животе у Кенмы что-то болезненно ухнуло. — Хорошо. Ты Кенма? — Да, — прошептал Кенма, крепче вцепившись в спинку дивана. — Ты лежишь в моей гостиной? — Да. — Хочешь спать? — Да. — Можно я тебя поцелую? — Да… то есть, нет… то есть, блять… — Кенма захлебнулся собственным дыханием, когда Куроо пропустил пальцы сквозь его спутанные пряди. Кончики пальцев щекотали кожу головы, вызывая неконтролируемую дрожь. — Неправильный ответ, — прошептал Тецуро, уже склоняясь над ним. Его лицо было совсем близко, их губы едва не касались друг друга, и Кенма чувствовал жар, исходящий от чужого тела. Сердце колотилось, отбивая бешеный ритм в его ушах. — Не-не-не-не, — Кенма вытянул руки, стараясь держать Тецуро на расстоянии, его ладони уперлись в грудь Куроо. — Это не по правилам. — Потому что твои правила — хуйня собачья. — Ауч, удар прямо в сердце, — Куроо театрально схватился за грудь. — Я тебя сейчас опять ногой пиздану. Тут же Кенма действительно замахнулся ногой, совершенно не рассчитав силу. Куроо увернулся с поразительной ловкостью, перехватывая его лодыжку в воздухе. — Так, все, стоп игра! — выпалил Куроо, отползая и смеясь. — Перемирие! Кенма опустил ногу, но все еще пристально следил взглядом за Куроо. — Что еще? — Да ничего… просто… ты такой милый, когда злишься, — пробормотал Куроо, глядя куда-то в сторону. — Но, наверное, не стоит тебя доводить до инфаркта. — Отлично подмечено. — Значит… — Куроо вдруг запнулся, почесав затылок. — Может… просто… посидим помолчим? Рядом? Обычно Кенма демонстративно закатывал глаза на любые проявления чувств Куроо, но сегодня… Сегодня ему самому было как-то не по себе. В конце концов, Куроо и правда, кажется, просто хотел побыть рядом. И, честно говоря, Кенма, ощущал нечто похожее. Просто признавать это вслух перед Куроо… А дохуя чести, знаете ли. — Ладно, — буркнул Кенма, отворачиваясь, — но чтобы не дышал в ухо и не трогал мои волосы. Куроо радостно улыбнулся и молча устроился рядом, оставив достаточно места между ними. Они сидели так несколько минут. Ожидаемого дискомфорта, который обычно вызывало присутствие Куроо, не ощущалось. Было… почти спокойно. — Кенма? — вдруг нарушил тишину Куроо. — Что? — Мне холодно. Кенма вздохнул. Вот и закончилась идиллия. — И что я должен сделать? Сплясать ламбаду, чтобы тебя согреть? — А ты что, умеешь? — тут же оживился Куроо. — Нет, — Кенма раздраженно закатил глаза. — Жаль. Ну, тогда… можно кое-что попроще? — Если это требует от меня хоть малейших усилий, то нет. — Твоих физических усилий вообще не потребуется. Можно я тебя обниму? — Это требует моральных усилий. — Ну Ке-е-енма. Кенма колебался. С одной стороны, ему хотелось, чтобы Куроо отстал. С другой… было немного жаль этого придурка, трясущегося от холода. — Ладно, — сдался он, — но только на пару минут. Куроо с готовностью придвинулся ближе и осторожно обнял Кенму за плечи. Сначала было немного неловко. Кенма чувствовал, как Куроо дрожит, и эта дрожь передавалась ему. Но постепенно тело Куроо согревалось, и Кенма сам начал ощущать приятное тепло. Через несколько минут он даже расслабился и прикрыл глаза. — Кенма? — внезапно прошептал Куроо, его дыхание опалило щеку Козуме. — Что? — сонно отозвался Кенма, приоткрыв один глаз и смотря на Куроо с нескрываемым раздражением. — А ты знаешь, что у эскимосов есть два способа, чтобы согреться? — с загадочной улыбкой продолжал Куроо. — Зачем мне эта информация? — Ну, один способ — это когда они спят в обнимку… — Куро, — предупреждающе прорычал Кенма. — А второй… — Куроо замолчал на секунду, создавая интригу, а потом тихо продолжил, — они трутся носами, как маленькие пушистые медвежата. — Ты сейчас серьезно? — Ну а что? Можно же хотя бы попробовать, — невинно проговорил Куроо, подмигнув и наклоняясь ближе. — Я тебя сейчас выкину из окна, — пригрозил Кенма. — Эй, ну зачем же так сразу? — Куроо немного отстранился. — Это же просто… дружеское согревание. — Я тебе сейчас покажу дружеское согревание! — Кенма попытался оттолкнуть Куроо, но тот уже прилип аки пиявка и обвился своими щупальцами вокруг самого Кенмы. Ебаная похотливая амфибия! — Неужели тебе совсем-совсем не интересно? — Совсем. Куроо вздохнул с притворным разочарованием. Кенма покосился на него. Часть его, конечно, хотела, чтобы Куроо заткнулся и не приставал к нему со своими глупыми идеями. Но другая, совсем крошечная часть… ей было любопытно. И, возможно, даже немного жаль разочарованного Куроо. Кенма тяжело вздохнул. Он знал, что это плохая идея. Но… когда это его останавливало? — Куро, — тихо позвал он. Куроо медленно повернулся к нему. — Да? Кенма отвел взгляд. — Я хочу спать. — Ах, ну да, — он нарочито медленно отпускал Кенму из объятий. — Я тогда пойду к себе. В спальню. Холодную одинокую спальню. Кенма закатил глаза. Куроо Тецуро — самый несносный, невыносимый, раздражающий человек, которого он когда-либо встречал. С той самой минуты, как они встретились, Куроо нашел способ раздражать его своим ебанутым поведением, долбоебическими шутками, конченными идеями, припизднутыми играми, неебической прилипчи… — Можешь остаться.