Сепарация

      Итачи возвращается с работы вымотанный настолько, что хочет упасть на пол прямо на коврике у двери и проспать неделю. Но не может: в голове всегда после таких мыслей срабатывает какой-то триггер, запускающий крик «какой пример ты подаёшь младшему брату?!», звучащий голосами родителей. Действует всегда идеально: силы появляются и на ужин, и на душ, и на то, чтобы доволочь своё тело до кровати.       Он приземляется (почти падает) на кровать рядом с Саске. Вроде хотел просто заглянуть и пожелать спокойной ночи, но усталость взяла своё.       — Итачи? — он снимает наушники, щурится в полутьме на тело рядом. Итачи иначе назвать в конце недели нельзя, работа высасывает из него все силы. — Совсем себя загонял?       В ответ доносится что-то едва различимое и, возможно, похожее на согласное бурчание. Итачи подтягивается поближе и обхватывает его, упираясь лбом в грудь. Саске, ещё в самом начале их жизни без родителей, назвал эту позу «подзарядкой»: когда брат, уставший настолько, что даже не мог говорить, нуждался не в отдыхе, а в нём.       Тишина в комнате нарушается лишь тихим дыханием и едва слышным шорохом из невыключенных наушников. Пальцы Саске путаются во влажных волосах и отчего-то мелко подрагивают. Итачи в его руках непривычно хрупкий, с годами он всё реже показывает эту сторону. Саске, конечно, не признаётся и не разговаривает с ним об этом. Ему вообще тяжело даются настолько личные разговоры об их взаимоотношениях. Хочется просить о большем, о совместных выходных, на которых они бы забивали память телефонов фотографиями до отказа, о вечерах, чуть теплее, чем этот, без пропитанного усталостью воздуха.       Саске тяжело это признать, но он хочет любви. Хочет так отчаянно, что иногда ему приходится заставлять себя лишний раз не идти к брату среди ночи и не искать случайных касаний по утрам. А Итачи всегда ведёт себя особенно нежно с утра: тихо интересуется, что он хочет на завтрак, просит последить за плитой, за запястье вытягивая ещё не проснувшегося Саске из-за стола, ерошит и без того растрёпанные волосы и, перед тем как исчезнуть в ванной, мягко целует его в висок или макушку.       Он тянется к Итачи, как подсолнухи к солнцу: неизбежно и привычно, иначе никак. Но отчего-то с каждым годом от этого становится только тяжелее, этот, казалось бы, естественный процесс что-то медленно в нём рушит. Даже думать об этом невыносимо, появляется ком в горле, который стремительно оседает в груди.       Итачи возится рядом, укладываясь удобнее и, видимо, смирившись с сегодняшним местом ночлега.       — У тебя такое громкое сердце. — замечает Итачи, прижимая его ближе, обнимая как любимую игрушку.       Саске надеется, что он не запомнит или не придаст особого значения его ответу:       — Оно просто радуется тебе.       Итачи жарко выдыхает смешок ему в грудь, совсем не помогая сердцу успокоиться. Он шмыгает носом, когда Итачи замечает:       — Гнусавишь. Плакал?       Напряжение во всём теле говорит громче любых слов, но Саске ведёт плечом, снова зарывается пальцами в волосы Итачи и всеми силами пытается успокоиться. Сложно объяснить, что иногда ему так тяжело, что уснуть получается, только если довести себя до изматывающей истерики. Сложно объяснить, что в последнее время только так он и засыпает: либо от усталости после тяжёлой смены на работе, либо от слёз, до которых сам себя регулярно доводит.       Несмотря на то, что они давно начали отдаляться друг от друга, — скорее из-за жизненных обстоятельств, а не потому что желали этого — их связь и умение понимать друг друга без слов оставались такими же, как и в детстве. Итачи тянется за наушниками, забирает себе один, понимающе хмыкает.       — Плакал. — отвечает Саске. Забирает второй наушник себе, делает музыку совсем тихой, чтобы не заглушала их диалог. — По-другому уснуть не получается. Я плохо сплю, когда…       Признание застревает в горле. Страшно, что придётся объясняться сейчас, а не когда в нём накопится достаточно смелости. Про отношения с Наруто он так и не рассказал, боялся, что это как-то испортит их отношения. Совершенно по-детски боялся, что Итачи разочаруется и перестанет его любить.       — Когда? — Итачи подтягивается, ложится на подушку напротив. Так близко, что Саске чувствует его дыхание на лице. Отчего-то хочется плакать ещё сильнее и дело, понимает он, совсем не в фоновой музыке, которую он почти не замечает.       — Когда один.       Итачи не спрашивает. Он знает, что Саске часто остаётся у Наруто с ночёвками, и теперь остаётся только гадать, собрал ли он воедино этот пазл.       Пальцы касаются его щеки, на которой едва ощутимой, но неприятной плёнкой засохли дорожки от слёз. Итачи проглаживает их так нежно, что впору разреветься снова, но он сдерживается, только прикрывает глаза, сосредотачиваясь на ласке.       — Зови меня, если будет слишком тяжело, ладно? — шепчет Итачи, и Саске открывает глаза слишком быстро. Боится, что брат сейчас уйдёт к себе, а ему придётся снова заткнуться наушниками в пустой постели.       — Или приходи ко мне. Мы так редко стали видеться.       От этих слов всё-таки начинает щипать в глазах, и он поворачивается спиной к Итачи, закрывает лицо руками и пытается сдержать слёзы. Ладонь Итачи привычно касается груди, прямо над сердцем, закрывая и защищая, а сам он прижимается близко, носом упираясь в основание шеи.       — Хорошо. — тихо отвечает Саске, тут же кусая губы и отвлекаясь на боль, лишь бы позорно не расплакаться. — Ты же… не уйдёшь?       — Не уйду. — Саске чувствует в словах улыбку, когда обеими руками хватается за руку Итачи. — Спи, котёнок.

***

      Это всего лишь кошмар. Такой же, как и сотни до него, но почему-то именно в этот раз тактика «продышаться-забыть-уснуть» не срабатывает. Срабатывает новый механизм, что-то в его голове щёлкает, а фантазия с издёвкой продолжает жуткую тему из сна. Смерть Итачи. Ему снилось, казалось, всё: различные трагедии, катастрофы, он несколько раз убивал брата собственными руками, и никогда сон не заканчивался на этом. Начало было самым простым, за ним следовала бесконечная пытка. Приходилось проживать целую жизнь в отчаянии, непрекращающейся боли, и тьме, поглощающей его разум.       Одноклассники часто обсуждали, как им снились разного рода сны. Саске знает, что эти сны оправдываются возрастом и изменениями в организме, но не понимает, почему ему не снится то же, что и им всем: девчонки, похоть, секс. Каждый раз задаётся этим вопросом, просыпаясь в холодном поту и с разливающейся по телу тревогой.       Всего однажды его сон принял подобие того, о чём слышал от сверстников. Начиналось всё хорошо, с привычного комфорта и уверенности, которые Саске чувствовал рядом с Итачи. Они были где-то, то ли память стёрла детали намеренно, то ли их и не было вовсе, и думая об этом сне, он вспоминал бескрайнюю тьму и кровать в пятне тусклого света. Образ брата отпечатался в его сознании навечно. Он не сразу смог подобрать слово, но возвращаясь мыслями к тому сну, вскоре он понял — соблазнительный. Итачи лежал рядом, они о чём-то говорили и брат кончиками пальцев выводил на его животе только ему понятные символы. Касания, лёгкие и ненавязчивые, медленно перерастали во что-то большее. Распаляя кожу, словно пуская мелкие заряды подушечками, он забрался под футболку, обвёл выпирающие рёбра, помог раздеться.       Итачи навис над ним, ласково касаясь щеки, проводя пальцами от скулы к шее. Улыбнулся. Саске не мог не улыбнуться в ответ, поймал ладонь и поцеловал каждую костяшку, глядя брату в глаза. Итачи опустился ему на бёдра, и только в этот момент Саске понял, насколько сильно он возбуждён. От одних только поцелуев — на лице, шее, груди, плечах, Итачи словно был везде сразу, — хотелось заскулить. Но всё быстро прекратилось. Или, скорее, напомнило, что сны с Итачи никогда не заканчивались хорошо. Очертания брата, родные, мягкие, размывались. Вытянувшимися острыми зубами Итачи с влажным чавканьем впился в его горло, и с наслаждением откусывал по кусочку, пока в глазах не потемнело. Саске не сразу понял, что проснулся, что жив, что задыхается. Во сне у него пошла кровь из носа. После каждого кошмара тяжело проснуться и прийти себя, но после сегодняшнего было хуже, было отвратительно. Ком в горле не проходил, вдохнуть получалось через раз. Мысли метались по картинкам из сна, которые как назло запомнились ярко, будто всё произошло на самом деле: Итачи весь в крови, тянет к нему руку в поисках помощи, но он отталкивает ладонь. Вместо этого касается его губ в злом прощальном поцелуе. И отрубает ему голову. Горячая кровь брызгает в лицо, заливает всё вокруг, красной пеленой застилает глаза.       Саске хочет дойти до комнаты Итачи, просто чтобы доказать себе, что сон действительно был сном. Запоздало понимает, что ком в горле не проходит, наоборот, будто разрастается. Добирается до ванной, чтобы окатить лицо ледяной водой и скорее избавиться от кошмара. Тошнота подступает резко, он едва успевает упасть перед унитазом, колени простреливает от резкого приземления на кафель. Слишком поздно осознаёт, что Итачи рядом. Гладит по спине и держит волосы. Живой, настоящий, тёплый. Не морщится, пока Саске давится желчью, помогает подняться с пола и сесть на бортик ванны. Промокает ему лицо холодным влажным полотенцем.       Саске перехватывает его руку за запястье, пару секунд просто пытается доказать встревоженному мозгу, что с братом всё в порядке, вот он — из плоти и крови, как обычно заботится о нём. Отводит её от лица, думая о том, как резко оттолкнул во сне.       — Спасибо, — громче шёпота говорить не получается. Поднять взгляд выше груди брата тоже. — Я дальше сам.       — Хорошо. — Итачи треплет его по волосам. Как только дверь за ним закрывается, Саске устало роняет голову на ладони. Трёт влажное лицо, пытаясь прогнать из головы все непонятные и пугающие мысли.       Когда не получается, врубает ледяной душ и стоит под ним, пока не начинают стучать зубы, а холод не вытесняет все мысли из головы до звенящей пустоты.       Итачи ждёт его, достаёт бутылку воды из холодильника, протягивает блистер с таблетками. Даже не задумывается, что рвало Саске из-за его собственного разума. От его заботы где-то в горле, прямо за комком, который так и не исчез, застревает жалкий скулёж.       — Может, тебе что-то нужно? Я… — Итачи не успевает договорить, Саске делает шаг в свою комнату, не пропуская его за собой.       — Итачи, пожалуйста, — горло саднит, от звука собственного голоса хочется снова приложиться к унитазу. — Я не в порядке, но ты не сможешь мне помочь. Я сам. Один. Пожалуйста. Позже он извинится перед ним за то, что проявил такое неуважение и закрыл дверь в комнату прямо перед его носом. Обязательно извинится, когда сердце перестанет тревожно стучать от одного взгляда на брата.

***

      Дорога до дома путается в тумане мыслей, но и те не задерживаются в сознании надолго. Саске не запоминает ни единого шага, перед глазами только лицо Наруто — печальное, с мокрыми глазами, такими красивыми, небесно-голубыми! Даже в этот раз он улыбался.       В надежде уснуть и хоть немного сбросить оцепенение от их встречи, Саске ложится на кровать, не удосужившись переодеться. Сон не идёт, туман в голове становится лишь плотнее.       В таком состоянии, в тишине и темноте комнаты, он проводит несколько часов. Не двигается, только смотрит в потолок. Из оцепенения его выводит звук входной двери. Итачи вернулся домой. От этой мысли, первой за часы плотной пустоты в голове, становится тепло. Он слушает, как брат что-то делает в квартире, по шуму пытается догадаться, чем именно он занят. Когда квартиру снова накрывает тишина, он выходит из комнаты.       Быстро принимает душ, переодевается в домашнюю одежду, на полпути решается и сворачивает в комнату Итачи. Тот, кажется, уже спит, но Саске так сильно нуждается в нём, что не может уговорить себя уйти. Забирается к нему под одеяло и, прямо как в детстве, сворачиваются у него под боком.       — Саске? — ладонь скользит по позвонкам, останавливается между лопаток. И то, что осталось от его бракованного сердца, снова оказывается под защитой.       — Я не хочу быть один сегодня. — он совсем по-детски зажимает между средним и указательным пальцами чужую футболку. — Можно я побуду с тобой, пожалуйста?       — Котёнок, — в голосе Итачи звучит нежная забота. — Что случилось?       Он сглатывает. Они никогда об этом не говорили напрямую. Догадывался ли Итачи? Не испортит ли всё внезапное признание?       — Мы с Наруто расстались. — Саске решает, что с этой новостью лучше как с пластырем, не тянуть. — Я расстался с ним.       Итачи поворачивается на бок, обнимает второй рукой. Саске в его объятиях выпрямляется, обнимает в ответ, хочет кричать от той пустоты, что заменила его сердце после расставания.       — Расскажешь почему?       — Всё было хорошо. И Наруто чудесный, правда, я очень его люблю. — Саске сглатывает, жмурится, решаясь второй раз за день произнести признание, которое неподъёмным камнем лежит на его плечах последние годы. — Но я… Не могу быть с ним отношениях, пока люблю другого человека. И я понял, что никого не буду любить сильнее.       На какие-то жалкие секунды Саске становится легче, что он признался во всём. Не напрямую, но смог это сказать. Итачи, кажется, ничего не понял, оно и ясно — они давно не говорили на такие личные темы. Саске и сам не знает, что происходит в жизни брата.       — Мне, наверное, нужно время, чтобы забыть это чувство. Когда любишь кого-то так сильно, что от одного присутствия человека в жизни веришь, что всё будет хорошо. Только потому что он есть рядом. И никаких бабочек в животе, простая уверенность в том, что дальше будет только лучше.       — Каждый раз забываю, что ты уже не маленький ребёнок, который спрашивает, почему небо голубое. — Итачи усмехается, но печально, как обычно бывает, когда дело касается взросления Саске. — И что, со вторым человеком никаких шансов? Вы это обсуждали?       — Никаких, — Саске тычется лбом в грудь брата, понимает, что никогда не сможет ему соврать. Но и говорить, признаваться, страшно до ужаса. — Не обсуждали, но и без этого ясно, что ничего не выйдет.       Итачи замолкает, думает о чём-то своём, пока кончиками пальцев гладит его по волосам, массирует, мягко тянет. Саске впитывает эту нежность, едва ли не ластится за касаниями как кот. В какой-то другой прекрасной вселенной они, должно быть, были абсолютно счастливы и делили тёплые чувства не только в моменты глубокого отчаяния. В другой вселенной Саске мог без страха коснуться Итачи так, как ему хотелось, поцеловать и… И всё это было лишь глупыми, нездоровыми мечтами.       — Прости, что загрузил. — говорит он, чтобы нарушить тишину и перестать думать о неправильных вещах. — Но в этой истории нет хорошего финала. Как бы сильно я ни любил человека… Мне просто надо переболеть. Может, когда-нибудь это пройдёт.       — Как-то депрессивно звучит, тебе не кажется?       — Только не предлагай мне разбрасывать конфетти и радоваться неразделённой любви. — фыркает Саске, пытаясь свести диалог в шутку.       — Не предлагаю. И, честно, не знаю, что тебе посоветовать, если тебе вообще нужен совет…       — Не нужен. — перебивает Саске.— Но мне нужен старший брат, когда мне тяжело. А остальное я переживу.       Тишина повисает плотная, ещё немного и можно будет потрогать руками. Итачи, в этот вечер задумчивее обычного, не выпускает руки из его волос. Саске бы не жаловался, если бы напряжение не продолжало копиться в теле. Будто вот-вот брат его раскусит, что-то даст ему знак: эти отчаянные слова были о нём, только о нём. В горле уже привычно ощущается неприятный ком, пока маленький и безобидный.       — Ты всё переживёшь. И со всем справишься. — поцелуй в макушку заставляет сердце невольно сжаться. — Ты, может, и не догадываешься, но ты у меня самый сильный.       — Спасибо, — Саске, наконец, расслабляется в его руках. Уже в полусне он добавляет: — Я тебя люблю.       Хотя бы так. Хотя бы невинно, не вызывая подозрений, ничего не испортив.       — И я тебя люблю, котёнок.       Пряча глупую улыбку в футболке брата, он забывается сном без кошмаров.